Маршрут «R» связывает Бей-Ридж с Манхэттеном и Квинсом. Раввин Иосиф нашел место в вагоне с кондуктором. Напротив него сидел подросток в наушниках и шевелил губами в такт музыке, которую Иосиф не слышал. Над мальчиком висел плакат, рекламирующий дерматолога с Парк-авеню: «У вас тоже может быть чистая и красивая кожа» – гласил он. Кто-то нацарапал под ним непристойность.

Раввин никак не мог прийти в себя из-за наглости Сары, от того, как она ухитрилась выудить информацию из регистра доноров костного мозга, а затем попыталась вычеркнуть его имя из списка доноров. На следующий день он позвонил туда, и, конечно же, у них возникли проблемы с поиском его документов. Но он настаивал, что совсем недавно и очень долго беседовал с очаровательной женщиной, которая сама ему звонила.

– Мне очень жаль, мистер Нейман, – ответил не слишком любезный мужчина, явно не горевший желанием помочь. – Если хотите, я могу дать вам имя и номер моего начальника.

Трогаясь со станции на 59-й улице, состав накренился, и Иосиф врезался в металлический поручень сиденья. На подростке же, сидевшем напротив, это резкое движение никак не отразилось; он спокойно откинулся на спинку и слушал музыку, будто ничего не произошло.

Конечно, Иосиф понимал, насколько глубоки раны, нанесенные семье Сары. Ее отец напрягался всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о войне. Он никогда не мог ни забыть, ни простить людей, которые плевали на него, морили голодом и убили его родителей. Но при этом он никогда не пылал ненавистью и злобой, как Сара. Для него это была скорее невыносимая печаль, которая захлестнула его и лишила дара речи. Может быть, именно это и подпитывало гнев Сары: кто-то должен был заступиться за ее отца, за те потери, которые он понес.

Раввин крепче вцепился в боковые поручни, когда поезд набрал скорость. Он не мог понять, почему Сара не хочет смотреть на вещи с его точки зрения. В душе он тоже страдал. Все больше и больше ему хотелось зарыться в книги и никуда не выходить. Он чувствовал себя ужасно беспомощным, словно проваливался в глубокую темную яму. Донорство казалось веревкой, спущенной в эту дыру, выходом наружу. И вдруг веревку выдернули.

Подросток с наушниками вышел на Де-Калб-авеню. Когда состав тронулся, Иосиф ощутил, что ему не хватает музыки, хотя бы даже в таком проявлении, как шевеление губ мальчика.

Лука проснулся после восьми вечера, когда началась ночная смена. Последняя доза противогрибкового лекарства истощила его так, что он проспал весь день. Открыв глаза, полусонный, он разглядел бабушку, сидевшую в кресле у кровати. Мальчик почувствовал слабость, ломоту в руках и ногах, с трудом дышал и впервые испугался, что у него не хватит сил подняться в постели и показать ей, что с ним все в порядке. Может быть, он действительно настолько болен, насколько сильно беспокойство в глазах Нины? Насколько болен? Лука задумался. Достаточно болен, чтобы умереть? Но умирают только старики. А ведь он еще даже не окончил среднюю школу, и ему так много хотелось сделать! Ах, если бы это лекарство подействовало так, как обещал доктор Креспи! Может, попросить чего-нибудь покрепче?

Глядя, как бабушка шепчет молитву, он сумел улыбнуться и заверил, что после сна чувствует себя лучше.

– Я рада, – ответила Nonna. – Во сне ты беседовал со своим другом.

– Мы с Орландо обсуждали лошадей синьора Фаббио. Мы договорились, что мареммано с белой полоской на морде подойдет мне идеально. Скажи Nonno.

– Обязательно, – ответила она, поглаживая его лоб. – Ты горячий, кажется, у тебя начинается лихорадка.

– Нет, просто в комнате жарко. Нет никакой лихорадки, – запротестовал он. – Поверь, я чувствую, когда у меня жар.

Его глаза налились тяжестью, такой тяжестью, что было больно держать их открытыми. Если бы только Орландо приехал со своим мареммано, самым быстрым конем в мире, и увез его отсюда!

Нина глубоко затянулась сигаретой. Она была рада выйти за пределы больницы. Ей казалось, что она могла бы потерять рассудок, если бы провела еще минуту в палате, где Летиция плакала над спящим Лукой. Она чувствовала себя взвинченной, издерганной, как будто потерявшей всякий контроль над собой. Это пугало.

– Нина! – Карла припарковала машину на больничной стоянке и теперь направлялась к ней. – Ты в порядке? По телефону у тебя был ужасный голос.

– Я облажалась, – прошептала Нина, заливаясь слезами. Карла взяла из ее рук сигарету, растоптала этот непотребный объект, спросила у подруги, о чем это она, и предложила тут присесть.

– Я сказала им, что все будет хорошо. Я обещала.

– Это не твоя вина.

– Я дала им надежду, когда уже ничего не оставалось.

– Успокойся, Нина. Ты вся дрожишь.

– Маттео был прав на совещании по онкологии. Мальчик обречен. О чем я только думала?!

Карла крепко обняла подругу.

– Ты, в отличие от прочих, думала на два шага вперед, и благодаря тебе у ребенка появился шанс. Не твоя вина, что ничего не получилось.

– Ты ошибаешься. Все, к чему я прикасаюсь, летит к чертям. Одна ошибка за другой, я ничего не могу с собой поделать. Лучше держись от меня подальше, Карла! – почти прокричала она. – Или ты тоже пойдешь ко дну вместе с кораблем.

– Чепуха. Мы справимся.

Нина покачала головой. «Нет, – подумала она. – Не в этот раз». В прошлом случались ошибки, после которых ей каким-то образом удавалось оправиться, но сейчас это было выше ее сил.

В пятый раз за день Джованни открыл дверь муниципального здания в центре Фаволы, решившись поведать мэру свою тайну. Безрезультатно.

– Его нет, синьор, – сказала Флавия Витуччи. Она и ее муж Бартоломео владели баром по соседству. Она подметала перед домом и увидела растерянно стоявшего на площади Джованни. – Он уехал в Милан и вернется только в пятницу.

Джованни тихо выругался.

– Как Лука? – поинтересовалась Флавия. Как и все в городе, она беспокоилась о мальчике. – Я молюсь за него, синьор, и надеюсь, что он поправится. Этот малыш был полон жизни и энергии. Теперь, когда он не гоняется за своими друзьями по площади, здесь стало так скучно.

Джованни усмехнулся. Скучно, да? Два года назад ее муж пришел на ферму в ярости, потому что Лука стащил конфету из его магазина. Этот эгоистичный осел Бартоломео Витуччи оставался вовлеченным в местную политику только потому, что во время войны был антифашистом и участвовал в Сопротивлении, а после занял правильную позицию.

С другой стороны, возможно, Витуччи мог бы помочь. В конце концов, именно он и его отряд той зимней ночью нашли в лесу тела и позже отомстили Ламбертини и другим фашистам, ответственным за бойню.

– Ваш муж где-нибудь поблизости? – спросил он.

– Нет, он поехал в Турин к своему поставщику.

«Понятно», – подумал Джованни, хотя отъезд Витуччи огорчал его не так сильно, как отсутствие мэра. Добродетельный Бартоломео Витуччи всегда смотрел на него свысока за то, что во время войны Джованни не принял ничью сторону. Он мог только представить себе, что сказал бы этот человек, узнав, что Джованни не ездил в монастырь в Генуе, который рекомендовал Витуччи. Что ребенок, которого они с Летицией вырастили, принадлежал одному из беженцев, прятавшихся в лесу. Что имя этого ребенка было написано на сложенном листе бумаги, который он нарочно бросил в снег.

– С вами все в порядке, синьор? – спросила Флавия. – Выглядите бледным. Может, вам лучше присесть и отдохнуть?

Джованни отмахнулся. Он размышлял над тем, как могло случиться, что как раз в тот момент, когда он был готов раскрыть подробности старой тайны, хранимой почти полвека, мэра и Витуччи не оказалось в городе. А Луке с каждым днем становится все хуже… Как, черт возьми, он узнает о семье Паоло, если, конечно, где-то на земле остались его родственники, которые могли бы помочь его внуку?

– Это кровь на вашей штанине? – заволновалась Флавия, глядя на его ногу. – Dio Mio[22], да! Я лучше позвоню доктору Руджеро.

Джованни почувствовал теплое влажное пятно над левым коленом. Рана, должно быть, открылась, но ему было наплевать. Он сядет на ближайший поезд до Милана и там отыщет кого-нибудь, кто сможет ему помочь. Он сильно надавил на ногу, торопясь, счастливый, что может извлечь каждую каплю боли, не обращая внимания на кровь, которая начала сочиться вниз по брючине. Если он не найдет нужного человека, то не вернется в Фаволу. Под мышцей на одном конце раны есть толстый сосуд. Он разорвет его и позволит крови литься до тех пор, пока в его теле не останется ни капли.

Летиция смотрела, как спит ее внук, слушая его жесткое дыхание. Она с ужасом сознавала, что этот звук мало чем отличается от того, который издавала ее мать за несколько дней до смерти. Джованни, благослови его Господь, поставил тогда кровать внизу, чтобы больной теще не приходилось подниматься по лестнице. Летиция все время сидела рядом с ней. В последний день звук превратился в ужасное бульканье, от которого самой Летиции становилось трудно дышать.

Но ее матери было за восемьдесят. Как такое могло случиться с маленьким мальчиком, которому всего девять лет? Хороший, порядочный умный мальчик. Как это возможно?!

Она крепче сжала четки. Всю свою жизнь она была набожной католичкой, регулярно ходила в церковь, молилась каждый день. В прошлом Пресвятая Дева столько раз отвечала на ее молитвы. Почему не сейчас?

Лука поерзал на кровати, повернувшись на бок, спиной к ней.

Неужели она чем-то огорчила Пресвятую Деву? В прошлом доктор Руджеро часто делал ей непонятные замечания по поводу рыжих волос Паоло и Луки, по поводу странного поведения ее мужа, но она всегда приписывала их эксцентричности доктора. Может быть, она ошибалась и в них был смысл? Иначе с чего бы Деве Марии отвернуться от нее?

– Следующая остановка – «Таймс-сквер», – раздалось из громкоговорителя.

Иосиф глубоко вздохнул. Он чувствовал себя подлым мальчишкой, который знает, что делает что-то неправильно. Так, должно быть, чувствовал себя Самуил, когда ходил в массажный салон со своими друзьями.

Здание Международного регистра доноров костного мозга располагалось на 44-й улице рядом с театром «Беласко».

– У меня назначена встреча с Нэнси Уэллс, – сообщил он секретарю.

Нэнси Уэллс была пожилой женщиной в очках и с седыми волосами. Говоря по телефону, он представлял себе кого-то значительно моложе.

– Я рада, что вы приехали, мистер Нейман.

Иосиф назвал случившееся большой ошибкой и заверил, что он не передумал, что его жена просто беспокоилась о его безопасности.

– У меня шумы в сердце.

– Мне очень жаль это слышать.

– В детстве у меня был ревматизм, но это никогда не доставляло особых проблем. Кроме того, я советовался со своим врачом, и у меня есть все подтверждающие документы. Я готов продолжить, как только вы скажете. Я прошу только, чтобы отныне вы общались непосредственно со мной. Я дам вам свой рабочий номер.

– Спасибо, мистер Нейман, спасибо, – произнесла Нэнси Уэллс, буквально сияя. – Знаете, – продолжала она, – я уже три года работаю волонтером в регистре, и у меня никогда не было лучшей работы. Мне так приятно встречаться с такими людьми, как вы.

Улыбаясь в ответ, Иосиф думал только о Саре, о том, как она рассердится на него за то, что он действует у нее за спиной, за то, что причиняет ей боль. Раввин не делал ничего подобного за двадцать пять лет их брака, но сейчас у него не было выбора. Ему нужно было отдать свой костный мозг так же, как больному в Италии необходимо было его получить. Эта пересадка спасла бы их обоих. Он просто надеялся, что, когда все закончится, Сара поймет и простит его.

Выйдя из здания, Иосиф купил у уличного торговца крендель.

– Сотри соль. Тебе это вредно, – будто услышал он шепот жены. Однако с наслаждением провел языком по белым крупинкам и откусил большой кусок. Теперь, когда он встал на этот путь, не было причин сдерживать себя. Продолжая жевать, Иосиф думал, что через день или около того он сядет рядом с Самуилом и расскажет ему, что собирается сделать. Мальчику нужно было понять, что есть вещи поважнее, чем посещение массажных салонов на украденные деньги, есть вопросы жизни и смерти. Если бы только удалось заставить его осознать это, тогда, конечно, он изменил бы свои привычки.

Иосиф доел остатки кренделя, вытер рот салфеткой и спустился в подземку. Перед процедурой оставалось сделать еще одно – найти Джудит Саферштейн и уговорить немедленно уйти от мужа, чтобы тот больше никогда и пальцем не смел ее тронуть. Раввин не мог больше держать это на своей совести.

Маттео Креспи когда-то ходил по коридорам «Санта-Кристины» уверенной походкой с высоко поднятой головой. В последнее время он сутулился и еле передвигал ноги. Ничего не получалось ни на работе, ни дома, ни с Ниной. Поэтому он попытался сосредоточиться исключительно на своих больных. Его бы взбодрило, добейся он хоть какого-то успеха на этом фронте.

Он заглянул в окуляр микроскопа, чтобы отсмотреть мазок костного мозга нового пациента. Маленькая девочка, которую госпитализировали вчера, жаловалась, как и Лука Тавиано, на постоянно образующиеся на коже синяки и сильную усталость. И как в случае с мальчиком, он ожидал найти в великолепном пестром море костного мозга смертельно опасного нарушителя – большую фиолетовую бластную клетку. Однако это море выглядело пустынным, с небольшим количеством нормальных клеток, что означало аплазию, при которой подавляется кроветворная функция костного мозга. И это было хорошей новостью для девочки, поскольку лечить ее заболевание было намного проще, чем рак Луки.

– Доктор Креспи, – услышал он голос за спиной. – Вам звонят.

– Ты можешь принять сообщение?

– Это доктор Тости из Генуи. Он говорит, что вопрос срочный.

Маттео встал из-за стола у дальней стены лаборатории и взял протянутую трубку.

– Наконец-то нам повезло! – Тости был взволнован. – Мне только что позвонили из Соединенных Штатов. Они нашли донора костного мозга для Луки Тавиано.

На секунду сердце Маттео подпрыгнуло, но потом он тяжело вздохнул.

– Возможно, уже слишком поздно. Мы лечим мальчика от грибковой инфекции.

– Merda![23] – выругался Тости. Повисла напряженная пауза. Впрочем, довольно скоро Тости снова заговорил: – Послушайте. У нас есть новое экспериментальное противогрибковое средство. Если вам удастся стабилизировать состояние пациента и перевезти в Геную… Тогда, при условии, что мы снимем лихорадку и убедимся, что другие органы не затронуты, я смогу приступить к пересадке.

Тости был на десять лет моложе Креспи – молодой, полный энтузиазма, напористый. Еще недавно Маттео был таким же и очень хотел вернуться в это состояние.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал он.