Таблетки, которые Артур выдал следователю в маленькой прозрачной баночке, следователь безропотно проглотил сразу же, однако же при виде шприца заартачился. Фигаро страсть как не любил уколы и рукав закатать категорически отказался.

– Ладно,– Артур неожиданно легко отступил, пожал плечами, и, протерев предплечье смоченной в спирте ваткой, воткнул иглу себе в мышцу. – В общем, можно и без уколов. По моим подсчётам вы схватили от четырёхсот до шестиста рентген. Орб не даст вам погибнуть, да и защитные заклятья Отдела должны помочь. Однако предупреждаю заранее: некоторые последствия лучевой болезни без моих препаратов купировать невозможно.

– Это какие такие последствия? – Следователь подозрительно навострил уши.

– Сперва– усталость. Общая разбитость и состояние похожее на лёгкую простуду. Затем – тошнота, кровавая рвота. Клетки стенок вашего желудка будут разрушаться при переваривании пищи, а пополнения их запасов из глубоких слоёв происходить не будет, поскольку глубокие слои разрушены гамма-излучением. По той же причине у вас вскоре начнут выпадать волосы...

Следователь испугано икнул и принялся судорожно расстёгивать пуговицы на манжетах.

«Лодка» водяного Пляха на самом деле была огромным плотом, на котором легко поместился бы танк и ещё осталось бы место для телеги с углём, поэтому о какой такой «тесноте» говорил жаб было совершенно непонятно. В центре плота располагалась крепко сколоченная хижина с покрытой мхом крышей, на корме, в тщательно обожжённой долблёной колоде тлели угли над которым томились упитанные караси, а на условном «носу» этого то ли обжитого судна, то ли плавучего жилища громоздились горы загадочных тюков, ящиков и рогатин. Назначение рогатин, впрочем, было понятно – на натянутых между ними бечёвках сушились травы и коренья, да и плетёные сети тоже не смотрелись большой загадкой. Хозяин плота явно кормился с рыбацкого промысла; Фигаро, во всяком случае, не заметил нигде ничего похожего на ружья или силки. Зато у стены хижины лежала целая гора раколовок и похожих на воронки ловушек – именно такими следователь в далёком детстве ловил с приятелями болотных черепах.

На языках «торговых агентов» вертелось великое множество вопросов, которые требовалось немедленно обсудить, однако наиглавнейшим, разумеется, был вопрос, что же именно делать с найденным Артуром белым королевским крабом.

Несчастное создание, вероятно, погибло, когда Мерлин, пытаясь прикончить ухлюпа, всаживал в воду старицы электрические разряды, но, в целом, краб не пострадал: ноги на месте, клешни на месте, даже усики на месте – хоть сейчас на выставку. Следователь робко спросил, может ли колдун сохранить краба, и если да, то на какой срок.

Артур-Зигфрид изобразил на лице то самое страдание чистого интеллекта которое у него всегда было предвестником долгой и занудной речи изобилующей научными фактами и злобной иронии, целью которой становился задавший глупый вопрос собеседник. Однако на этот раз Мерлин ограничился неожиданно короткой фразой:

– Могу. Шоковая заморозка. У меня только один вопрос, торговый агент Фигаро: а на кой ляд вам оно надо?

– Э-э-э... Ну-у-у... Это... Мы же... Того...

– Что– «того»? Собираемся этого краба продать? Вам что, не хватает средств? Вы поиздержались? Мне попросить Ноктуса поднять вам жалование?

– Да я не то чтобы...

– Фигаро, если у вас когда-нибудь возникнут финансовые затруднения – свистните. Я переведу на вас счёт любую сумму, какую только пожелаете. Хотите миллион?

– Нет,– испугался следователь, – на кой чёрт мне миллион? И я не дам вам обжуливать государственные банки.

– Зачем– обжуливать? Я – Мерлин Первый. Вы слышали про золото Квадриптиха?

– Но это же просто легенда.

– В том виде, в котором об этом золоте рассказывают на страницах журналов вроде «Взгляд изнутри» – легенда, конечно. Но так-то в Белой Башне только в моём личном хранилище лежит четыреста тонн золота в слитках. И это не считая разной ерунды по-мелочи. Поэтому давайте переводить вопрос в практическую плоскость: мы этого краба сварим или вы знаете другие интересные варианты?

– Белого-то краба? – Плях, отвязывающий плот от дерева издал горловой звук похожий на смешок. – В кастрюлю его надо. В кипящую солёную воду. А корешков и травок для вкуса я вам, там и быть, выделю.

– А, собственно, кастрюлю?

– И её тоже. Да вон она, на крючке. Питьевая вода в бочке; наливайте до половины и ставьте кастрюлю прямо на угли. Воду я сам посолю, а то знаю я вас, сухих – ни черта в готовке не смыслите...

Фигаро плюнул, махнул рукой и пошёл за кастрюлей.

Вечерняя мгла окутала болотную глухомань, опустившись с крон гигантских деревьев сизой дымкой; окутала – и юркнула под коряги и размытые водой корни, изгнанная сиянием болотного мира. Светились странные грибы с тонкими ножками, растущие из упавших древесных стволов, светились маленькие насекомые, что кружились у покачивающегося на крюке масляного фонаря, светился синеватый мох, распластавшийся на маленьких, похожих на кочки островках. Под водой, в глубине, тоже что-то светилось, но следователь так и не смог разобрать, что же именно испускает это странное дрожащее сияние. Впрочем, подумал он, и чёрт бы с ним.

К слову о чертях: Терентий, заинтересованно крутившийся вокруг необъятной кастрюли в которой постепенно закивала вода, совершенно не волновал водяного. Плях даже пару раз отсылал чёрта куда-то к корме за склянками с молотыми корешками и травами (чёрт, что интересно, не перечил и исправно приносил именно то, что требовалось).

Фигаро с удивлением заметил, что плот вполне себе движется: мимо медленно проплывали небольшие торфяные островки и речные излучины. При этом весло оставленное водяным в уключине на носу двигалось само по себе, направляя странную водяную избу в нужном направлении.

Артур, заметив, куда смотрит следователь, ухмыльнулся и подмигнул.

– Неплохой автопилот, а? Удобно, когда тебе благоволят древние Другие сущности дремлющие в глубинах болот... Скажите, уважаемый Плях, а с каких таких делов они вообще вам помогают? Чем вы их умасливаете?

– Вы про Абажей, что ли? – Водяной равнодушно пожал плечами. – А зачем нам их умасливать? Они своей помощи не замечают даже. Для них это как для вас почесаться: вся их помощь нам идёт без отрыва, так сказать, от основной деятельности.

– О как! – Мерлин озадачено хмыкнул. – И чем же они там, на дне болот занимаются?

– А бес их знает. – Плях зевнул и кинул в кастрюлю немного размолотой в порошок тёмно-зелёной травки по виду и запаху подозрительно напоминавшей обыкновенный укроп. – Вот захочу когда-нибудь стать Абажем, тогда и выясню. А пока что мне и на моём полтике хорошо.

– Вы хотите сказать, – Фигаро приподнял брови, – что любой водяной может стать Абажем? Высшим Другим?.. Простите, – тут же спохватился следователь, – я не хотел вас обидеть. Не знаю, как вы относитесь к слову «водяной».

– Да хоть водяной, хоть болотный – мне по барабану. – Плях взял краба, бросил его в кипяток и сразу же накрыл кастрюлю здоровенной изрядно помятой крышкой. – Мы говорим – мокрый. А вы, сталбыть, сухие. Но так-то хоть шваброй назовите, не обижусь.

– Кстати,– бесцеремонно встрял в беседу Артур, – не могли бы вы, любезный, прояснить один момент. Вы сказали, что ильного крокодила на нас натравил кто-то из болотного народа. И что это вы знаете совершенно точно. Но при этом вы не в состоянии сказать, кто именно. Хорошо, допустим, но хоть что-то сказать о случившемся вы можете? А то, знаете, я как-то паршиво себя чувствую думая о том, что на нас в любой момент может выпрыгнуть из воды бронированная машина смерти устойчивая к колдовству.

– Не выпрыгнет. – Водяной достал откуда-то маленькую клепсидру, перевернул её и сосредоточенно уставился на стеклянный змеевик, по которому вода перетекала из верхней камеры импровизированного хронометра в нижнюю. – Теперь, когда вы в самой Хлюпи, да ещё и рядом со мной, никто вас не тронет. И пусть вас не удивляет, что я мало что могу сказать о том, кто пытался вас прикончить. Это... – Плях на секунду задумался. – Ну, вот представьте себе, что в господина Фигаро попала стрела.

Господин Фигаро живо представил описанную ситуацию в деталях: он лежал у ног хихикающего Мерлина, а из его ноги торчала стрела с пёстрым оперением (такие он видел когда-то в книжке про индейцев). Сопутствующие ощущения мозг следователя представлять категорически отказывался.

– Видя стрелу вы можете сделать логический вывод, что её выпустили из лука. Можете услышать свист, шорох в кустах и вычислить направление с которого стрела прилетела. Но вы не можете просто взглянув на стрелу сказать, кто именно её выпустил. Максимум– кто её сделал, и то не всегда. Вот так и я с вашим ухлюпом. Знаю, что его к вам послали, вижу, что целью было убийство, но кто, зачем и почему – понятия не имею... Эх, и почему все разговоры с сухими всегда сводятся к какой-нибудь гадости? – Плях горестно и совсем по-человечески вздохнул. – У нас, вообще-то, есть традиция: когда готовишь еду то даже думать о плохом нельзя, не то что вслух говорить... Соль, Фигаро.

– Вот, держите. А вы, кстати, не знали некоего Арамиса Хонти? Человека, который поселился на болотах?

– Как не знал? – Водяной возмущённо надул горловой пузырь, издав при этом вполне себе лягушачий «квак». – А кто его на эти самые болота водил? А кто ему хижину помогал строить? Я тогда неплохо разжился: резина, стекло, леска– у вас, сухих, есть много полезных штук... Знал я Хонти, знал.

– И что вы можете про него рассказать? – Фигаро сразу вскинулся, точно гончая, почуявшая дичь.

– А что вы хотите про него услышать? – Плях поднял крышку и бросил в кастрюлю длинный белый корешок с резким, похожим на гвоздичный, запахом.

– Ну...– Следователь замялся. Зато, в свою очередь, навострил уши Артур-Зигфрид.

– Говорят,– слащаво пропел колдун медовым голосом,– что Хонти-то этот... того... занимался у вас на болотах чёрным колдовством. Ну, знаете: культы, демоны, человеческие жертвоприношения.

Фигаро закрыл глаза, думая, как бы ему провалиться сквозь брёвна плота и зарыться в придонный ил. Мерлин, всё же, иногда проявлял эмоциональную утончённость деревянной колоды.

– Ку-у-у-ульты?– Водяной прикрыл глаза, и издал серию шипящих звуков, которые невозможно было интерпретировать иначе, как смех. – Колдовство-о-о-о? Пш-ш-ш-шха-а-а-ха! Ох, не могу! Ох, уморили! Культы! Я вам расскажу, чем Хонти на болотах занимался: пьянствовал. Иногда по два дня, а иногда и дней на семь заезжал. Наши старики – а мы тоже до выпивки горазды, вы не думайте – к нему часто захаживали. Старикам что– им языками потереть за счастье, а Хонти, думаю, и рад был такой компании. Книги он там читал – это да, правда. Да только не по колдовству, а эти... как их... дефективы, во. Про убийства-интриги-расследования. В общем, вёл здоровый праздный образ жизни, который я вам, сухим, крайне рекомендую для исцеления нервических расстройств, которыми у вас, похоже, страдает каждый первый... Три... Два... Вытаскиваем краба! Оп!

– Фигаро?

– М-м-м-м?

– Плесните, пожалуйста, ещё пива... Что, это последняя бутылка? Не рассчитали, не рассчитали... Но! Как вам, скажите, этот деликатес?

Сонно потягивая пиво, следователь облокотился о бухту толстого каната, сыто икнул, почесал в затылке, и ответил:

– Краб хорош. Не могу сказать, что едал и лучше, потому как это будет неправдой, но... Как бы эдак сформулировать... Краб – объедение. Пальчики оближешь. Нежный, ароматный, вкус исключительно насыщенный, мясо крепкое, не расслаивается, но и не резиновое. Короче, крабу мои похвалы, как и господину Пляху, который его приготовил. Но я всё равно не понимаю, почему за него дерут такие заоблачные суммы в этих... гурманских клубах. Я, вот, к примеру, кушал камчатского краба, и, скажу я вам, он был не хуже. Да и в море рядом с нашей деревенькой водились такие, знаете, небольшие крабики: серые, неприметные, но если бухнуть в котелок порядочно соли да укропу...

– Эх, Фигаро, ни фига-то вы не понимаете в этой жизни. – Артур, принявший горизонтальное положение и левитировавший в полуметре над палубой, зевнул, сотворил из воздуха зубочистку и критически посмотрел на неё, словно выискивая невидимые глазу изъяны. – В упомянутых вами клубах едят не еду, а деньги. И обязательно на людях, чтобы сработал статусный эффект. Господин Форинт-младший третьего дня кушали островного рябчика за пять тысяч империалов с соусом из чернил голубой каракатицы за десять тысяч империалов. Это ничем не отличается от попыток жрать золото или пить растворённый в уксусе жемчуг – настолько же полезно для здоровья и имеет абсолютно тот же смысл... Я же, в свою очередь, добавлю, что краб, конечно, отменный, но я бы его подал с салатом и соусом тартар. Что поделать: люблю чтобы в тарелке всё плавало – студенческая привычка... Скажите, уважаемый Плях, а мы так и будем плыть всю ночь? И если да, то когда прибудем на место?

– Ночами только ухлюпы плавают. – Старый водяной удобно устроившийся на бесформенном мешке набитом чем-то вроде мягкой лозы, степенно раскуривал трубочку с длинным чубуком. Фигаро помнил из рассказов Артура, что курение как таковое не было присуще водяному племени; лишь шаманы воскуривали секретные травы во время своих странных ритуалов. Однако длительное общение с людьми привнесло в общество мокрых своё пагубное влияние, и теперь табак был на Хлюпи чуть ли не основным меновым товаром.

Плях выпустил из широкого рта струйку дыма, блаженно прикрыл глаза и буркнул:

– Скоро встанем на ночёвку у Мохового дерева. А завтра утром прибудем к хижине Хонти, ещё и солнце встать не успеет. Так что можете укладываться спать.

– Да ещё и десяти нет. Не уснём. – Мерлин негодующе фыркнул.

– У вас же эфирная контузия. – Фигаро, которому тоже совершенно не хотелось спать, допил пиво и отдал бутылку Терентию, который немедленно превратился в чёрный дым и забрался в неё точно заправский джинн, поглощая остаточные эманации хмельного напитка.

– Да, поэтому я нашпиговался микстурами и таблетками, после которых точно не усну в ближайшие пять-шесть часов. Поэтому план такой: причаливаем и идём проникаться местным колоритом. Кстати, на Моховом дереве я как-то был. И, могу вас уверить: вам там понравится.

...Река, тем временем, раздалась, расширилась, расправила плечи и превратилась в подобие бесконечного зеркального озера, из которого там и сям торчали маленькие островки и карабкались к недоступному солнцу кривые стволы упрямых деревьев. И теперь по этому озеру их плот плыл уже не в одиночестве: вот один огонёк вспыхнул над водой, а вот и другой, а вот и целая гирлянда трепещущих светлячков зажглась где-то за кормой. Огоньки приблизились и превратились в плоты – некоторые из них были отдалённо похожи на плот Пляха, некоторые – нет, а иные так и вообще напоминали целые плавучие деревни с хижинами в два, три, а то и пять этажей.

Иногда плоты подплывали друг к другу, стукались боками и их обитатели, закрепив сцепку крепкими канатами, устраивали нечто вроде вечерних посиденок: вспыхивали костры, хлопали пробки, где-то бренчал неведомый инструмент по звуку напоминавший укулеле.

Фигаро заметил, что и здесь, на Хлюпи, самым распространённым типажом болотного народа был лягушачье-прямоходящий. Рыбоголовых водяных было куда меньше, а хамелеонов следователь не увидел вообще.

Но странность была в другом: ночь, которой полагалось сгущаться и окутывать мраком и без того не особо светлые болота, постепенно становилась все светлее.

Поначалу следователь не мог понять, где именно находится источник света; тот, казалось, медленно просачивался в ночь из невидимых трещинок, постепенно разбавляя её до мягкой серой мути. Но постепенно золотистое сияние обретало форму: там, прямо впереди, в невидимой точке, к которой неторопливо щли плоты, постепенно проступало сквозь лёгкий сизый туман нечто вроде световой колонны.

Свет разгорался, наливался мягкой внутренней глубиной, но при этом как бы постепенно терял контраст, становясь размытым, дрожащим и нечётким. Видимо, всё дело было в оптических свойствах холодного тумана поднявшегося над водой и чем-то напоминавшего сизый дым.

Дым, впрочем, тоже был: где-то совсем рядом жгли костры, много костров. Запах торфа смешивался с запахом горячих углей в котором растворялись целые букеты ароматов: жареная рыба, сухая трава, похлёбка из моллюсков, мокрая кожа, а также множество других, загадочных, но при этом совсем простых, очень обыденных запахов. Так пахнет в окна поезда, проезжающего мимо крошечных полустанков: еда, очаг, прибитая дождём пыль и густой тёмный креозот.

И тогда похожий на дым туман вздрогнул, пошёл рябью и разошёлся, словно занавес, открывая то, что скрывалось за ним: огромное, титаническое дерево, упирающееся кроной в небеса. Крона и была небесами; вверху, над плотом, были только могучие ветви и зигзаги сучьев, покрытых листьями, под каждым из которых можно было укрыть от дождя грузовик.

– Впечатляет?– Артур едва заметно улыбнулся, искоса поглядывая на следователя. – Такие же деревья росли на Земле давным-давно, ещё в карбоне... Ну ладно, не такие, конечно – те были поменьше: самые большие достигали что-то около восьмидесяти метров в высоту. А тут все триста наберётся. С другой стороны, мы сейчас и не совсем в нашем родном мире, так что многие странности этих мест можно легко списать на это.

А Фигаро разинув рот смотрел на дерево, которое, совершенно очевидно, было домом, домом-городом, на ветвях которого мерцали огни многочисленных хижин, неведомо как примостившихся там, в высоте, покачивались над бездной ниточки верёвочных мостов и темнели похожие на исполинские гнёзда помосты. Всё это выглядело до такой степени невероятно, сказочно, и, в то же время, совершенно обыденно, что у следователя закружилась голова, точно он увидел одну из тех картинок в развлекательных журналах, где из абстрактных узоров и пёстрых зигзагов неожиданно выглядывает пёсик или котёнок с клубком.

Дерево росло в центре большого острова, занимая добрую его половину. Остальное пространство заполонил болотный народ: шатры, палатки, павильоны и сотни приставших к берегу плотов-домов недвусмысленно намекали, что здесь – один из местных центров цивилизации. И туда направлялся плот водяного Пляха, который всё так же лежал на своём мешке с трубочкой во рту.

– Ладно,– Артур махнул рукой, – идём одеваться. Не в подштанниках же нам погружаться в местную культуру. Одежда уже высохла.

– А грязь?.. Ух ты! Как вы это сделали? Вы что, её развоплотили?

– Издеваетесь? Я что, многокоординатный станок? Делать мне нечего – проводить топологические калькуляции над вашими брюками! Это ультразвук. Грязь распалась на мелкие частички и просто упала за борт. Одевайтесь.

– А утюгом?

– Битюгом. Вы что, на светский раут собрались? И вообще: зачем гладить одежду? Откуда вообще пошло это извращение? Гладить брюки чтобы что? С какой целью? Ладно, когда-то в армии раскалённая сталь убивала вшей. Но в наш просвещённый век, когда алхимия изводит под корень даже тараканов, глажка превращается в очень странный ритуал. Чем вас эстетически смущает мятая ткань? Вот не пожалею же времени, залезу в башку Мари Воронцовой и задам новый тренд на мятую одежду. Давно пора...

Пока Мерлин бурчал, Фигаро натянул брюки, источавшие едва заметный аромат болотной тины, втиснулся в рубашку, которая, всё же, умудрилась немного сесть и теперь не застёгивалась на животе и накинул сверху пиджак. Котелок, саквояж, и приготовления были окончены.

Как раз вовремя: плот мягко стукнулся о заросший желтоватой травой берег. Старый водяной выпустил дымное колечко, потушил трубку тёмным от табачного пепла пальцем и нехотя встал на ноги.

– Прибыли. Гуляйте где хотите, но чтобы за час до рассвета были здесь. Я-то подожду, но это ж вам нужно поскорее. Если я вдруг срочно понадоблюсь, то буду на базаре– во-о-о-она там, у самых корней.

С этими словами Плях, подхватив с пола небольшой холщовый рюкзак, ловко соскочил на берег и исчез – только рогоз закачался.

– Мда.– Мерлин поцокал языком. – Местное гостеприимство, блин. Ладно, сейчас поставлю маячок, а то мы этот плот в жизни не найдём – они все одинаковые. Минутку...

Он порылся в чемодане и достал маленькую белую коробочку в которой лежали стройные ряды миниатюрных штуковин, похожих на чёрные таблетки активированного угля. Фигаро одобрительно хмыкнул; ему были знакомы эти устройства, к помощи которых Артур-Зигфрид прибегал довольно-таки часто. «Маячки», будучи хитрыми приборчиками работавшими на одному Мерлину известных принципах, не зависели от колдовства, легко закреплялись на любой поверхности и позволяли Артуру находить место, где такой маячок был оставлен с точностью до полуметра. Это было страсть как удобно.

Они нашли старые рассохшиеся сходни, которыми пренебрёг хозяин плота, перекинули их на берег и осторожно спустились, оказавшись по колено в высокой траве. Земля под ногами была мягкой словно матрас и слегка пружинила.

Вокруг было полно водяных: похожие на лягушек, похожие на рыб, отдалённо напоминавших старых мудрых черепах в соломенных шляпах, водяных похожих на древесных жаб... Фигаро даже увидел хамелеона, правда, не Кифера, а другого, в пёстром костюме и в странной, похожей на цилиндр шляпе. Хамелеон жонглировал перед небольшой толпой пустыми бутылками и совершенно не походил на таинственного затворника-убийцу. Скорость и точность его движений были запредельными; следователь даже вздрогнул, представив себе, что эдакое создание могло бы сделать, скажем, с метательными ножами.

– Смотрите, смотрите! – Фигаро дёрнул колдуна за рукав, тыча пальцем в сторону парочки болотных жителей, которые сели в появившийся из ниоткуда гигантский мыльный пузырь (или нечто очень на него похожее) и взмыли вверх, к кроне дерева-города с лёгкостью пушинки. – Видели? Это как так?

– Да всё так же: покровительство Других из болотных глубин. – Артур пожал плечами. – Они и не такое умеют. Если вы присмотритесь, то увидите, что буквально все источники света здесь – колдовские огоньки. И костры они зажигают просто топнув ногой по земле. Привыкните... О, смотрите: торговые ряды! А ну-ка глянем, чем местные богаты...

Действительно: в той стороне, куда показывал колдун, виднелись нечто вроде длинных деревянных пандусов под навесами. На пандусах громоздились всевозможные забавные штуковины плохо различимые с такого расстояния; где-то немелодично скрипел неведомый музыкальный инструмент, пахло чем-то пряным, дымным и наверняка вкусным.

Не имея определённых планов на эту прогулку, следователь двинул за Артуром. Он не то чтобы боялся потеряться в толпе – колдун наверняка нашёл бы Фигаро довольно быстро – но общество колдуна было хорошо ещё и тем, что ему можно было задавать вопросы. Мерлин, помимо всего прочего, был идеальным гидом.

Они проходили мимо вытоптанных в камыше полянок, в центре которых потрескивали костры. У костров сидели водяные, оживлённо судачащие о чём-то явно крайне забавном (их язык напоминал не столько лягушачье кваканье, сколько переливистые трели каких-то птиц), там же стояли небольшие палатки, а прямо на земле лежали туески и рюкзаки брошенные прямо тут. Рядом с кострами в ямках тлели угли на которых готовилась рыба и нечто напоминающее толстые колбаски. Тут были даже кресла-качалки в которых сидели замшелые водяные с висячими «сомовыми» усами, прихлёбывали из деревянных кружек горячительное и с важным видом обсуждали мировые проблемы.

Фигаро против воли усмехнулся, а потом тихонько захихикал. Это, разумеется, было замечено Артуром, который чуть прищурился, немного подождал, и, наконец, сказал:

– Ну что ещё?

– А,– следователь всё ещё посмеивался, – а... Так, пришло в голову... Был, значит, когда-то некий Квадриптих. Так вот: пока там ломали головы над тем, как построить идеальное общество без войн, смерти и болезней, это самое общество само собой построилось не в Белой Башне, а здесь, на болотах.

Мерлин, разумеется, немедленно закатил глаза.

– Да, конечно, в Научной Когорте сидели круглые идиоты, которым даже в голову не пришла идея общества, где благополучие человечества обеспечивают Другие! Это только Следователь ДДД Фигаро у нас такой умный: мир, где всю работу делают черти! Лечат, носы вытирают, вареники в рот запихивают и подушечку перед сном поправляют... Такое общество, господин следователь, не имело бы асцендентального вектора. Оно, даже если бы и не скатилось в самый низкопробный декаданс, просто не развивалось бы.

– М-м-м-м... А куда ему развиваться?

– Что, простите? – Артур недоуменно поднял бровь.

– Да то самое. Куда этому вашему обществу развиваться? Болезней нет, смерти нет, голода нет. Чего ещё надо?

– А прогресс?? – Артур-Зигфрид даже покраснел от возмущения. – А культурное развитие , а звёзды, а тайны мироздания, а... а...

– Помните, вы рассказывали мне про место, откуда вы притащили некоторые технологии для Белой Башни? Огромные дома, корабли, которые ходят между небесными телами по океану пустоты, какие-то жуткие устройства, которые даже ваше тело могут переделать во что-то другое? Железяки вместо рук-ног, фальшивые миры в электрических коробочках и – это мне особо запомнилось – еда из прессованных пчёл и тараканов. Жуть какая-то.

– Протеиновые батончики, Фигаро. На самом деле, плевать, откуда этот протеин берётся. Это в вас говорит низкое, желудочное.

– Хорошо, хорошо. Допустим, желудочное. Но я о другом: вы описывали некое общество покорившее ваши любимые звёзды, проникшее атому в пузо и даже глубже и исходившее планеты с лунами вдоль и поперёк. Мне интересно другое: люди там были счастливы?

Артур молчал примерно минуту. Затем, когда он вновь заговорил, голос старого колдуна был стал гораздо тише и спокойнее.

– Дело в том, Фигаро, что «счастье» – это очень эфемерная штука, которая не укладывается в прокрустово ложе жёсткой терминологии. Кое-кто вообще утверждал, что счастья нет и не должно его быть, а смысл жизни человеческой в чём-то более разумном и великом. Это, если что, почти прямая цитата. Вы только что немного неизящно, но вполне обоснованно попытались поймать меня в классическую ловушку, которой не избежал ещё ни один прогрессор: если счастье это конечная цель развития общества, то почему бы не устроить его прямо здесь и сейчас для всех и каждого, но если счастье – лишь желательное условие движения вперёд, то ради чего тогда весь прогресс? Решение этой кажущейся дилеммы то же, что и у парадокса о критянах: обобщение без учёта критических параметров невозможно. Кто-то хочет штурмовать звёзды, а кто-то пить пивко у камина. Именно поэтому мы – я имею в виду Квадриптих, разумеется – в конечном счёте, просто сделали этот мир немного более комфортным местом для обитания, чем он был до нашего появления и по-тихому свалили в закат. Я вообще думаю, что Научная Когорта была своеобразной ветрянкой разума, детской болезнью. В наших руках оказался сверхмощный инструмент для переделки мира – колдовство. И мы сразу же бросились счастливить человечество – пф-ф-ф! Хорошо хоть вовремя одумались и занялись более полезными вещами, например, спасением мира от последствий нашего похода за всеобщим благом... К чёрту! Лично мне недостаточно просто курить трубочку на крылечке, но тащить всех за собой бросаться головой вниз с обрыва я не собираюсь. Более того: в некоторых случаях я и сам предпочту крылечко и трубочку. Возраст, видимо... Мы, кстати, пришли. Ну-ка прошвырнёмся по местному рынку!

Рынок был похож на все прочие рынки во вселенной вместе взятые: лотки под тентами, деревянные ящики, а то и просто куски холстины на которых лежала всякая всячина, причём «всякая всячина» это именно та пара слов, которой только и можно было описать выставленные здесь товары. Здесь бойко торговали резиной, каучуком, леской, тетрадями в клеёнчатых обложках, металлическими канистрами, гвоздями, подшипниками, свинцовыми трубами, медной проволокой, словом, всем тем, что водяной народ активно выменивал на Чернополыни у её «сухих» обитателей. Однако здесь были также и вещи, созданные самими водяными, и вот они-то и представляли собой самую увлекательную загадку: следователь едва не сломал мозг, пытаясь понять, для каких целей может кому-то понадобиться, например, длинная палка с насаженными на неё круглыми деревянными шайбами или странная верёвочная сетка-перевязь некоторые ячейки которой представляли собой набитые мягкой травой кожаные подушечки. Вопросов у Фигаро не вызывали только плетёные ловушки-раколовки, крючковатые «пауки» для донной ловли и прочие хитрые приспособления связанные с рыбалкой. Однако оставался незакрытым самый важный вопрос.

– Артур, а скажите, пожалуйста, за что всё это продаётся? В смысле, что у местных вместо денег?

– Деньги.– Старый колдун хихикнул. – Поверьте, Фигаро, они хоть и рыбы да жабы, но от империалов не откажутся. Но, как я понимаю, ваш вопрос о другом: что именно в обществе водяных является универсальным эквивалентом труда разумных существ выраженным в виде неких условных единиц, так?

– Если вы про деньги, то да. Что у них вместо империалов? Что-то мне не кажется, что в этих болотах можно наткнуться на монетный двор.

– Вам правильно не кажется. Собственных денег у болотного народа нет. Всё что вы видите перед собой можно либо обменять на вещь сходную по стоимости, либо на вещь, в которой на данный момент продавец нуждается больше чем в той, которую продаёт. Но даже такой своеобразный бартер не является здесь правилом. Обычно водяные отдают товары за пчах.

– Будьте здоровы.

– Спасибо, но это слово такое. Пчах – ну или пча-ах, в зависимости от произношения– это нечто вроде виртуа... эм-м-м... невещественного эквивалента услуги. Например, вы можете взять у вон того похожего на карпа господина в плетёной шляпе его... кхм... его.... ну, короче, эти штуки на прилавке, но взамен вы поможете ему починить лодку или собрать пряные корни для приправ, а то и просто составите компанию на рыбалке. Причём не обязательно прямо сейчас; услуга может понадобится продавцу в будущем.

– Эм-м-м-м... А если кто-то возьмёт вещь, но не окажет услугу?

– Пока покупатель не закроет свой пчах, ему просто никто ничего больше не продаст, да и всё. Но такого не случается практически никогда. Социальные связи водяных очень крепки... О, какие забавные корешки! Кажется, выдался отличный повод пополнить мою быстро редеющую алхимическую кладовку редкими травками. Я будут тут, возле лотков с растениями, если что.

Но Фигаро уже крутился вокруг упитанного жаба перед которым на приземистом деревянном столике лежали россыпи настоящих сокровищ: старые зажигалки, часы – наручные и карманные – похожие на фляги немецкие каталитические грелки, которыми солдат Рейха щедро снабжали во время Большой войны, памятуя о зверских морозах Королевства, термосы, ходики с кукушками и без оных, прорезиненные коврики для ванн, груши-распылители для поливания водой комнатных растений и непослушных котов, жестянки из-под конфет, которые переживали несколько поколений становясь, в конечном итоге, хранилищами для гвоздей, катушек с нитками и пуговиц, железные вилки и мельхиоровые ложки (некоторые – настоящие раритеты, ещё с дореформенными гербам, на которых королевский орёл держал в лапах скипетр и молнии), музыкальные шкатулки без крышек...

«Надо же, – думал следователь, перебирая все эти сокровища старьевщиков и любителей собирать хлам, к которым Фигаро, собственно, и относился, – это ж часы от «Патрика и Патрика». Дешёвка, лет тридцать им, а, гляди ж ты– идут... В них, как сейчас помню, постоянно пружина вылетает и балансир живёт года три. Мои первые часы, между прочим; брегет-то я на войне добыл... А вот консервный нож от «Фродо и СынЪ»– сто лет таких не видел. Ещё у моей маман такой был; штука надёжная, как топор, им можно танки открывать... Ого. А это ещё что?»

На самом краю импровизированного прилавка лежала книга. Изрядно потрёпанная, в серой обложке, с пожелтевшими от времени страницами и дешёвым переплётом из тех, чьи создатели вверяют судьбы страниц не столько надёжной нитке, сколько изрядному количеству клея.

«А. И. Петров, Правила осмотра и подготовки к дальнейшим процедурам первичного места происшествия, том первый. Издание испр. и дополн. Для служебного пользования», прочёл озадаченный Фигаро. Плюс номер на корешке, плюс синий штамп – книга явно была библиотечная и, судя по оттиску издательства «Оливковая Ветвь», происходила откуда-то из подвалов Инквизиции. Следователь немного полистал её; язык автора оказался таким же, как и бумага страниц: скучным, серым и пыльным («...подготовка места происшествия к его осмотру специальной группой предварительного анализа и зачистки должна осуществляться только после подробной описи согласно действительному формуляру 33М-А, запросить который младший сотрудник обязан у...»).

Но Фигаро заинтересовало не столько содержание, сколько состояние книги: на ней явственно виднелись зелёные пятна подсохшей болотной тины, а обложка и корешок местами обуглились, словно книга побывала в печи. К тому же, было совершенно непонятно, что учебник для младших инквизиторов делает посреди болот Хлюпи.

– Что,– пробулькал похожий на пожилого карпа в парусиновом плаще продавец, – книжку хочешь, сухой? Забирай. Даром отдам. Я так и понял, что это кто-то из вашенской братии потерял.

– Спасибо.– Следователь положил на прилавок серебряную монету; всё же, он не считал «даром» правильной ценой за столь необычный в этих краях предмет. – А почему – потерял?

– Да как же, – продавец дёрнул себя за длинный замшелый ус, – я в болоте-то книжку нашёл. Кто-то бросил в воду на островке, где, значит, старый Хонти жил, а книжка проплыла чуток и в корнях застряла. Я и подумал: кто-то выкинул, а кому, может, на что и сгодится. Сам-то я по-вашенски читать не умею.

...Однажды, обсуждая с Артуром-Зигфридом перипетии следовательского дела, Фигаро заметил, что так называемый «рояль в кустах» – событие внезапное, неожиданное и, казалось бы, совершенно немыслимое имеет обыкновение случаться почти всегда, подсовывая новые догадки и улики, а, стало быть, Вселенная явно обладает если не разумом, то неким его подобием и, похоже, играет со своими детьми в довольно забавные игры. Мерлин, выслушав гипотезу следователя, согласился с самой ей постановкой, с ходу отбросив, впрочем, сделанные Фигаро выводы.

«Вселенная, может, и разумна, – усмехался Артур, – но рассуждения об этом выходят далеко за рамки того эффекта, о котором вы говорите. Вы, например, замечали, что после того, как вы приобрели свой «Рейхсваген» улицы городов внезапно заполонили эти самые «Рейхсвагены»? Причём именно такой же модели, что и у вас, «Соккеры»?»

«Замечал.– Фигаро удивлённо приподнял брови. – Вы хотите сказать, что это что-то... психологическое?»

«Именно.– Колдун довольно кивнул. – Мозг это фильтр, который использует набор довольно простых паттернов. Их легко обмануть, дабы ввести мозг в заблуждение и внушить его хозяину самую лютую дичь, но ими также можно пользоваться и во благо.. Купив красную машину вы начинаете замечать, как много вокруг красных машин, хотя это вовсе не значит, будто их раньше там не было. С вашими «роялями в кустах» действует похожий эффект: включая режим следователя вы ищите улики везде и всегда. И закатившаяся за кресло брошка, которая впоследствии становится вашей главной уликой, оказывается там не потому что вам её Вселенная подбросила, а потому что вы её искали. В другое время вы бы просто прошли мимо, не заметив ту же брошку даже если бы посмотрели на неё в упор. Вы думаете, что это мир играет с вами в поддавки, а на самом деле это ваши серые клеточки находятся в режиме непрестанного думанья. Вы не поверите, но основные 90% своей работы ваш мозг проделывает совершенно без вашего участия, причём зачастую во сне. Вот бывало у вас такое, что проснувшись поутру вы неожиданно понимали, что нашли ответ на вопрос, который не давал вам покоя уже много недель?»

Фигаро, у которого такое, конечно же, бывало не раз, тогда только кивнул. Но только сейчас, глядя на обугленную и впоследствии утопленную книгу следователь подумал, что старый колдун был, на самом деле, абсолютно прав. Обратил бы он, Фигаро, внимание на эту книженцию в другое время? Допустим, если бы приехал сюда на самом деле половить крабов? Вряд ли, ой вряд ли...

Вот только на весомую улику книга никак не тянула. Следователь не был даже уверен, можно ли вообще отнести этот древний справочник к категории улик: предположим, покойный Хонти – или кто-то ещё – действительно хотел избавиться от книги. Сперва он сунул справочник в печь, не подозревая о том, что вся литература в библиотеках Оливковой Ветви давным-давно обрабатывается несгораемой пропиткой, а после, когда у него ничего не получилось с огнём, просто швырнул книгу в реку. Хорошо, допустим, так и было. Но зачем кому-то понадобилось избавляться от дуракцого справочника, который невозможно читать, не получив канцелярскую травму головы и который посвящён предварительному досмотру некоему «мест происшествия второй категории», к которым, если Фигаро правильно помнил, относились места проведения незаконных колдовских манипуляций? Следователь мог побиться об заклад, что с оккультной точки зрения ценность справочника находится где-то в районе нуля. Может, дело, не в содержимом книги, а в чём-то другом?

– О!– Над плечом Фигаро возник изнывающий от любопытства Артур. От колдуна сильно пахло мхом и кореньями; на лице Зигфрида-Медичи сияла довольная улыбка.– Это что? Книга? Да ещё из инквизиторской библиотеки?

– Ага,– следователь кивнул, – вот этот почтенный водяной... в смысле, мокрый, нашёл её неподалёку от домика Хонти. Похоже, книгу сперва пытались сжечь, а потом утопить.

– Ого! А что там, в книге? Про демонов?

– Нет,– вздохнул Фигаро, – про формуляр 33М-А. Удивительно скучное чтиво, надо сказать.

– А кому книгу выдали? Там должен быть такой бумажный карманчик...

– Да знаю я. Нету карманчика, оторвали. Но это мало что значит: сохранился штамп, а, значит, мы знаем, из какой библиотеки книга и какой у неё номер в регистрационных журналах. Иными словами, выяснить, кто её брал последним будет совсем несложно.

– Вы думаете, тот, кто её брал, предъявлял документы?

– Почти уверен. Это же библиотека Инквизиции, видите? Там только по паспорту.

– Хм... А что, мать наша Оливковая Ветвь выдаёт подобную литературу просто так? Кому попало?

– Ну,– Фигаро усмехнулся, – если какой-нибудь пекарь Пышка попроситт «Некрономикон» или «Ars Demonium» ему их, понятно не дадут. И вообще возьмут на карандашик – на всякий случай. Но что-нибудь из нейтральной, не оккультной литературы– пожалуйста. Инквизиция за столетия пополнила библиотечный фонд Королевства великолепными сборниками книг по истории, социологии, медицине... да вообще обо всём на свете. Однако я совершенно не понимаю, на кой ляд Хонти могла бы понадобиться эта конкретная книга.

– Что, демона вызвать не поможет? – Артур немного подумал, потирая подбородок.– У меня другой вопрос: а почему бы вместо того, чтобы пытаться уничтожить несчастную книжицу просто не сдать её назад в библиотеку? Всё равно там сохранилась запись, так какая уж разница?

– Я думал над этим. – Фигаро почесал затылок. – И единственное, что приходит мне в голову: у кого-то просто не было времени возвращать книгу, а избавиться от неё надо было. Например, в свете скоропостижного визита инквизиторов. Будь я, скажем, Эмеральдом Нотом, то куда бы я дел эдакую книжицу? Держать у себя нельзя – Оливковая Ветвь может так ловко обыскать вашу квартиру, что вы и знать ничего не будете, а оставлять этот несчастный справочник в домике Хонти кто-то тоже очень не хотел...

– Так, значит, Нот?

– Да ну, это я так, для примера... И вот этот некто сперва пытается книгу сжечь, не подозревая о её несгораемости, а потом, судя по всему, перенервничав, просто швыряет в воду.

– И что нам это даёт?

– Это даёт нам, в первую очередь... – Следователь крепко зажмурился и замолчал минуты на две. – Нет, ничего не сумел придумать. Я просто ума не приложу, зачем кому-то мог понадобится такой справочник. Ножку стола подпирать, разве что.

– Погодите. Книга, если я верно понимаю, описывает последовательность действий агентов инквизиции на месте условного происшествия. Иными словами, там, где были применены колдовские силы или имело место Другое вмешательство. Может, кто-то хотел убрать из домика Хонти нечто важное?

– Опять-таки: убрать что? Инквизиторы занимаются поиском колдовских манипуляций или, вот как вы сказали, Других влияний. Как вы собираетесь подделывать первое или, тем более, второе? Справочник тут не поможет, тут нужно быть колдуном. Причём, колдуном даже не моего уровня, а хотя бы уровня инквизитора Френна. А колдуны во всей этой истории пока что даже рядом не мелькали.

– Это верно, – вздохнул Артур, – тут мелькают только деньги, элементарная человеческая жадность и отсутствие всякой логики. Вот сейчас, например, мы в толпе. Попытаться нас тут грохнуть – милое дело. Однако я не вижу ни таинственны убийц в тёмных плащах с клобуками и церемониальными кинжалами за пазухой, ни одиноких ассасинов прячущихся под столами, ни прочих мутных личностей. Тишь да гладь, и все мои надежды коту под хвост.

– Замечательно.– Фигаро зевнул и укоризненно покачал головой. – Значит, вы нас тут исподволь используете как наживку для гипотетических убийц и страшно расстроены тем, что их нет на горизонте? Красота.

– Тем не менее, – колдун рассеянно выбил сигарету из пачки щелчком пальцев по картонке и ловко поймал белый цилиндрик губами, – кто-то пытался нас убить там, в болоте. И этот «кто-то» явно из водяного народа. При всём моём скептическом отношении к капитану Ноту я не думаю, что он смог бы натравить на нас ухлюпа. Да и предостережение хамелеона на пирсе тоже давайте не забывать. Но вот мы здесь, среди толп водяных, и нас никто не пытается убить.

– Из чего следует?..

– Из чего следует, как минимум, тот очевидный факт, что даже если среди этих ленивых жаб и есть кучка фанатиков поклоняющихся какому-то там древнему ужасу и имеющая отношение к смерти Хонти, то они явно не пользуются прямой поддержкой большинства. Иначе нас бы уже пытались скрутить, отравить или, на худой конец, забросать какими-нибудь ядовитыми бомбочками. А тут, вон, даже Терентий от скуки зевает.

– Так точно, вашблагородие! – Донёсся из кармана следователя сонный голос чёрта. – Нихто тута за вами не следит, убить вас не чешется и вообще, чес-говоря, никому из лягушек ентих до вас делов особо-то и нет. Можете хучь тут прям на травке спать укладываться, и ничего не будет, зуб даю.

– Слыхали?– Артур пожал плечами. – Идёмте, я тут одно местечко присмотрел, как раз для ночлега.

«Местечко» находилось всего в полусотне ярдов от скопища торговых палаток и являло собой прелюбопытнейшее зрелище: на небольшой полянке у самой кромки озера валялись там и сям большие мешки набитые сухой травой – точь-в-точь как тот, на котором отдыхал Плях на своём плоту. К тому же, полянку покрывал ковёр из мягкого тёмно-зелёного мха; это делало её настолько уютной на вид, что у Фигаро как по команде начали слипаться глаза.

Здесь, у самой кромки воды, должны были роиться целые стаи кровососущего гнуса, но его не было. Вообще. Зато там и сям на больших плоских камнях стояли красивые кальяны из синего стекла над которыми вился ароматный сизый дымок. Развалившиеся на мягких мешках водяные лениво потягивали пар из чёрных гофрированных шлангов (кальяны при этом сонно булькали) и пускали из ноздрей смешные колечки. В воздухе над всей этой картиной повального умиротворения медленно плыли разноцветные огоньки, похожие на мыльные пузыри, каждый из которых проглотил лампочку в двадцать свечей. Огоньки явно имели Другую природу, но следователь уже понемногу привыкал ко всяким мелким чудесам, сопровождавшим жизнь болотного народа. Когда тебе благоволят древние силы из глубин тёмных вод можно рассчитывать на всякие приятные преференции.

Артур, недолго думая, шлёпнулся задом на один из мешков и жестом пригласил следователя сделать то же самое. Свои нехитрые пожитки: невесть откуда взявшиеся чемодан, рюкзак и несколько цилиндров-контейнеров в которых колдун обычно хранил собранные травки и коренья он просто бросил рядом с собой на матрац из мха, достал откуда-то из-за пазухи книжку (кажется, это были «Приключения Синдбада», расширенное издание с картинками) и погрузился в чтение, мгновенно отключившись от окружающей реальности.

– Артур?– Фигаро осторожно потыкал пальцем в мягкий мешок и, прицелившись, шмякнулся на него всей своей тушей. – А что они курят? Там табак, или..?

– Или.– Колдун, не отрываясь от книги, рассеянно дёрнул себя за подбородок. – Хотя табак там тоже есть. Это смесь болотных трав. Хотите попробовать? Вперёд, для человечка они не токсичны. Но содержат довольно мощные алкалоиды и гидрогенизированный мескалин, так что общие ощущения будут весьма специфическими. Впрочем, если вы хотите...

– Нет-нет, спасибо, я уж лучше табачок... А спать прямо тут?

– А почему нет? – Артур перевернул страницу. – Я не удивлюсь, если это – самое безопасное место на Земле. И даже за её ближними пределами.

– Да нет, я в том смысле... Мы тут никому не мешаем?

– Комарам. Видите, домовое поле уже начало на нас реагировать: разогнало мелких кровососов. Самим-то водяным на комаров плевать, а нас бы они заели.

– Домовое... что?

– Если термин «психический резонатор коллективного бессознательного при поддержке реализующего метахоста» вас устроит больше, то пожалуйста. Это нечто вроде общего псионического облачка которое все эти лягушки дружно думают. У людей такое тоже есть, но гораздо слабее и без поддержки сильных Других. Короче, пси-поле в котором становятся возможны мелкие чудеса. На нас оно тоже реагирует – вон, комаров отогнало.

– Хм...– Фигаро задумался. – А мы можем таким образом... ну, скажем, попробовать приказать что-нибудь ильному крокодилу?

– Широко мыслите. – Артур одобрительно кивнул. – Молодец, господин следователь! Хвалю: вы явно научились не толкаться в двух деревьях, а строить слегка сумасшедшие гипотезы. Это хорошо, это верный путь в гении. Ну, или в жёлтый дом – тут как повезёт.

– Это я от вас нахватался. Но, всё же: можем или нет?

– Нет. Причинить кому-либо вред такими образом нельзя. Наоборот – можно, я так вылечил себе застарелый ревматизм, но убить или покалечить – ни в коем случае. Домовое поле просто не отреагирует. Тут у них сплошной Вудсток, пацифизм, музыка и свободная любовь.

– Не то чтобы я всё понял, но... Слушайте, да я в жизнь не поверю, что у них не бывает конфликтов. Ну, там, на бытовой почве. Как они их решают?

– Как, как – да как обычно: раз-раз по морде и решили. Ничего сложного.

– Да, но если мне, условно говоря, подножку подставил кто-то выше меня в иерархии?

– А у них нет иерархии. Повальное равенство хипповской коммуны. Ни королей, ни министров, ни даже городовых. И жрецов нет, потому как нет религии. Религия обещает плюшки после смерти, а они и так знают, что будет после смерти: очнутся в болоте, отряхнутся и пойдут домой чай пить. Есть шаманы, но это, скорее, индивидуальное хобби: хочешь общаться с духами воскурив экзотических веществ– пожалуйста... Вы, Фигаро, весь из себя домосед-лежебока, но, вот, как видите, даже вам тяжело вообразить себе общество без королей, стряпчих, чинуш, адвокатов, тиранов, армий и такого всякого прочего. Я же вам уже говорил: еда есть, климат мягок и статичен, болезней и смерти нет. И всё, пиши пропало. Общество просто консервируется. Не то чтобы оно становится прямо-таки закрытым, нет. Но движение куда-либо внутри такой социальной модели не предусмотрено. Куда и зачем идти, если ты в любой отдельно взятый момент времени уже везде пришёл?

...Ночь постепенно спускалась с ветвей, куталась в листву и белёсый туман, становилась прохладнее и тише. Шум вокруг затихал; продавцы закрывали ларьки, набрасывали мешковину на прилавки и разбредались кто куда. Сияние в кроне, что парила в небесах постепенно пригасало, точно там, наверху, кто-то прикручивал винт огромной керосиновой лампы. Вокруг мерно дышали туманом лесные озёра; где-то ухал филин, совсем рядом беззаботные лесные духи летели куда-то по своим странным делам. Где-то далеко на западе ухал и ворочался в трясине ухлюп – сейчас, почему-то, совсем не страшный.

Фигаро глубоко вдохнул напоённый странными ароматами влажный воздух, широко зевнул и, поёрзав, ввинтился в набитый томно пахнущими травами мешок поглубже. Следователя одолевала дрёма, но он не видел особого смысла ей противиться.

«Надо же, – думал он рассеянно, – равенство у них... Это потому, что они не люди, вот почему. Были бы людьми, так у них бы тут быстро иерархия образовалась: на три лягушки два короля и один министр. Чтобы вот так жить особый склад ума иметь нужно. И, всё же, как же тут уютно, однако... А почему уютно? Именно потому, что они не люди. Водяные. Башка у них иначе работает...»

Внезапно следователь ощутил быстрый и резкий приступ тоски, словно его укололи тонкой-тонкой иглой в такое место души, о котором он и не подозревал. Фигаро вдруг понял, что этот бесконечный отдых на тихой закраине мира лично ему не светит ни при каких обстоятельствах.

Он редко думал о смерти – она была слишком далека и абстрактна. Орб Мерлина на его руке должен был продлить жизнь следователя на неопределённое количество лет; даже его творец не представлял, на сколько именно, поскольку Фигаро был единственным носителем этого устройства. Орб не был ключом к бесконечной жизни, но был чем-то похожим: сто лет? Сто пятьдесят? Очень может быть.

Другое дело старость. О ней Фигаро задумывался часто; старость не была чем-то абстрактным или далёким. Она была в утренней сонливости, в суставах, которые ломило на погоду, в первых седых волосках, которые следователь раздражённо выдёргивал пинцетом, в сетке морщин под глазами. Старость, подобно первым ночным холодам сентября, было сложно игнорировать. С ней можно было мириться, её можно было отрицать – старости, в общем-то, было наплевать, как наплевать засасывающей твои сапоги болотной трясине на то, веришь ты в неё или нет. У старости был свой чёткий неизменный тон, мотив и размер; она была неумолима, но её можно было сделать по-возможности уютной. Пятьдесят лет это рыбалка ранним промозглым утром, это кресло у камина, бокал коньяка и хорошая книга под рукой, это старые ворчливые друзья с их бесконечным «раньше было лучше», это осенние леса, разговоры у костра и жутковатые приключения, если у тебя хватит на них духу. Это новое начало нового дня – слишком сырого и прохладного для шумных посидёнок но самое то для похода за грибами или постукивания по клавишам печатной машинки в хорошо натопленной комнате в окна которой барабанит вкрадчивый дождь.

Фигаро давно решил, что если старость в какой-то момент станет ему совсем невмоготу, то он плюнет на всё, сядет в поезд и поедет в Серебряную Пагоду – маленький чистый городок затерянный среди старых затёртых гор укрытых сумрачными лесами. Там обитал его знакомый Розовый Арлекин – невероятно сильное Другое существо питающееся человеческим счастьем. Он, следователь, войдёт в его Город, который Арлекин старательно выстраивал квартал за кварталом из человеческих чаяний и потаённых желаний, и останется там навсегда (правда, перед этим взяв с Арлекина Страшную Клятву не вредить, а то тот по старой памяти мог легко превратить Фигаро в блохастого пса и отправить коротать вечность под ближайшим мостом).

Но у райских кущ Серебряной Пагоды была одна червоточинка: для того, чтобы её обитатели жили по-райски, нужно было сперва стереть им память о том, что они живут в раю.

Следователь вспомнил старую японскую сказку, которую прочитал ещё в детстве: в ней рассказывалось про невероятно хитрого и ушлого чиновника, который, умерев, сумел объегорить даже небесные власти и, несмотря на целую уйму грехов, таки попасть в рай. Однако чиновник радовался недолго: среди седобородых праведников и целомудренных девиц ему вскоре стало невероятно скучно. В раю не было ни вина, ни азартных игр, ни блудниц и даже компанию «на поговорить» среди постных читальщиков морали отыскать было решительно невозможно, поэтому вскоре чиновник, изнывая от тоски, нашёл кого-то из небесных могуществ и, бухнувшись перед ним на колени, взмолился о переводе в ад. Потусторонний крючкотвор выслушал его, усмехнулся, и сказал, что на самом деле никакой ошибки нет: чиновник попал по адресу. Просто его личный ад выглядел именно так: скука и отсутствие возможности приложить свой острый ум по назначению, а именно – для учинения разнообразных гадостей. Место же, где круглые сутки пылал огонь, вино лилось рекой, а девицы лёгкого поведения танцевали на столах как раз и являлось раем – понять это, на самом деле, было несложно.

Человеческий ум был устроен так, что даже Розовому Арлекину приходилось трудиться в поте лица, постоянно латая дыры в своём раю и перестраивая его под вечно меняющиеся нужды его неспокойных обитателей. Дело было не в самом рае, дело было именно в людях.

Вокруг Фигаро распростёрся самый настоящий рай, но предназначен он был не для людей. Тишина – не вечный покой, а именно тишина ночного озера, луна и лягушка на листе кувшинки– как оказалось, была создана именно для лягушки. В этом было что-то обидное и невероятно печальное.

«Вот только печалиться нам некогда, – подумал Фигаро уже засыпая. – Нам бы поскорее выяснить, не призовут ли эти лягушки какую-нибудь сверх-лягушку чтобы пойти войной на всех сухих, полусухих и белых игристых вместе взятых. Хотя непохоже. Совсем непохоже...»