– Фигаро?

– М-м-м?

– Фигаро, у меня два вопроса. Первый: неужели не существует заклинаний, способных заменить удочку и поплавок? Обязательно нужно сидеть и пялиться на воду?

– Существуют. Шаровая молния, электрическая дуга и тому подобные. Однако всё это – чистой воды браконьерство, неспортивно и вообще трижды проклято рыболовами-профессионалами. Вот заговоры на добрую рыбалку, или, там, зачарованная блесна это да, это другое дело... А какой второй вопрос?

– Второй?.. А, точно: почему я ловлю на горох? Я же в книжках читал, что ловят на червяка.

– До тонкостей работы с живой наживкой мы ещё дойдём. Люди квазиматематику тоже не с формул Бруне учить начинают; не торопитесь. Горох ничем не хуже, и шанс поймать на него рыбу ничуть не меньше, чем на опарыша; тут, главное, выбор места, времени и, собственно, рыбы. И не отвлекайтесь от поплавка.

– Хм... А почему мы ловим днём? Ловят же вечером и утром, если я не ошибаюсь?

– Поражаюсь вашей осведомлённости, но ловят также и ночью. И днём, случается, ловят. Всё, как я уже сказал, зависит от места и условий. Как вы видите, мы тут не одни, а местные рыбаки, думается мне, знают побольше нашего. Так что следите за поплавком.

– Вы уже две рыбины поймали, а я ни одной!

– Пф-ф-ф-ф-ф, разве ж это рыба! Это караси. Да, крупные, но карась в любой луже живёт и клюёт даже на покрышку. Неинтересно.

– Ну хорошо, а почему мы орём как оглашенные? Рыбу не распугаем?

– Нет. Это рыбаки придумали, чтобы у них над ухом не орали. На рыбалку приходят отдохнуть душой, а не слушать вопли туристов с патефонами... Чёрт! Мне показалось, поплавок дёрнулся... Нет, точно наживку кто-то клюнул, зуб даю...

...Электрическая тележка «Б» была, по сути, железнодорожным вагоном поставленным на монорельс. В Авроре, припомнилось Фигаро, нечто подобное называлось «трамваем». Впрочем, это Аврора, где даже обыкновенный бордюр называли «поребриком»; суть же «электротележки» была, в общем, проста: большая прямоугольная будка, воняющий палёной изоляцией мотор и, разумеется, ни одного сидячего места. К тому же, на промежуточных станциях «тележка» не останавливалась, а просто сбрасывала скорость, поэтому те, кто хотел, так сказать, попасть на борт, должны были успеть схватиться за поручни, торчавшие по обе стороны двери-гармошки и подтянуться на них в салон, причём сделать это надо было быстро, при этом умудрившись не столкнуться с пассажирами, которым именно на этой остановке нужно было сойти.

Местный люд, увидев у Артура и Фигаро чехлы с удочками, во мгновенье ока потерял к «торговым агентам» всякий интерес. Следователь некоторое время дёргался из стороны в сторону, пытаясь усесться на освободившееся сиденье, но сидячие места тут же занимали другие пассажиры, ловко и совершенно бесстыдно игнорируя истовое желание Фигаро куда-нибудь примостить свой зад. В конечном счёте Мерлин вздохнул, схватил следователя за рукав и оттащил его в хвост вагона, где обнаружилось вполне комфортное местечко у заднего стекла. Там можно было даже сесть на ящик с ветошью и каким-то заляпанным маслом инструментом загадочного вида, но сидеть Фигаро, разумеется, тут же расхотелось, и до конца поездки он с восторгом вертел головой обозревая окрестности.

Обозревать было что: деревья-гиганты, совершенно потеряв чувство меры, постепенно становились все выше и толще, обхватом напоминая уже вообще не пойми что: то ли стены столичных высоток, то ли отпрысков Белой Башни, сбежавших от праматери на болота, да и увязшие тут в глубоких трясинах. Сознание следователя уже просто перестало воспринимать эти невероятные деревья как деревья; Фигаро казалось, что электрический вагончик проезжает мимо исполинских коричневых стен некоего городского квартала.

А вагончик, тем временем, спускался всё ниже и ниже, в тёмный и густой подлесок, и постепенно запахи влаги и ряски, которыми и без того пропахли эти места, становились всё гуще и выраженнее, обволакивая всё вокруг плотным пологом. С ними смешивались ароматы лесной чащи; как ни крути, но в здешних краях «подлеском» было то, что под Нижним Тудымом называлось бы просто «лесом». Внизу, под вышками монорельса, раскинули свои кроны древние дубы, могучие клёны, лиственницы, там и сям над этой древесной мозаикой гордо возвышались стройные сосны, но сразу становилось понятно, что в этом краю вечной тени выживают лишь сильнейшие: «деревья-небоскрёбы», как упорно продолжал обзывать их Артур, забирали львиную долю солнечного света себе, из-за чего лес внизу выглядел необычно: расстояния между деревьями были велики, а мелкий «мусорный» подлесок не рос совсем.

Здесь было очень уютно, в этом лесном полумраке: свободные от зарослей пространства между древесных стволов, чистый воздух, почти полное отсутствие насекомых – эти края напоминали лесопарки на окраинах Столицы, не хватало только мощёных камнем дорожек и маленьких покрытых перламутровым лаком указателей. Да Бурая Ряска, по сути, и была парком: с павильонами, где готовили на огне еду, ларьками, где продавались хитрые рыболовные снасти, беседками у воды, где довольные жизнью мордатые граждане жарили шашлык на вкопанных в землю мангалах и потягивали из деревянных кружек пиво, и, само собой, зон оборудованных для рыбной ловли.

Близость болот ощущалась здесь очень хорошо: ветер то и дело приносил резкие терпкие ароматы торфа и стоялой воды. Но здесь, под сводами зелёного древесного шалаша, вода собиралась в глубокие озёра – чистые, тёмные и глубокие (и на удивление тёплые, в чём следователь убедился лично, сунув в воду руку). Озёр было много, так что рыбаки здесь не сидели друг у друга на голове, а размещались на почтительном расстоянии от конкурентов, молчаливо наблюдая за поплавками или прислушиваясь к привязанным к лескам маленьким колокольчикам.

И, само собой, здесь были водяные.

...В те далёкие времена, когда Фигаро только учился читать, одной из его любимых книг были «Приключения Квака и Квока»: издание в глянцевой обложке и с большими цветными иллюстрациями, которое отец будущего следователя выменял у кого-то из соседей на две банки весьма недурственного самосада. Квак и Квок, как, думается, понятно и без пространных объяснений, были лягушками обитающими в Большом Зелёном Пруду и являвшимися по сюжету закадычными друзьями. При этом Квак был невероятно умен, а Квок, мягко говоря, не особо, однако и могучий интеллект первого и невероятная тупость второго в равной степени приводили к всякого рода злоключениям, из которого лягушки с переменным успехом выпутывались. Истории про Квака и Квока, как водится, содержали в себе изрядную долю морали (чем, будем откровенны, грешит львиная доля детских книг), однако маленького Фигаро в первую очередь занимали картинки, коими книга изобиловала. Друзья-лягушки изображались на них невероятно смешно; они, понятное дело, ходили на задних лапах, курили трубки и весьма щегольски одевались: Квак носил полосатый охотничий костюм и берет с помпоном, а Квок – клетчатую пиджачную пару, также вполне недурственную (разве что для того, чтобы подчеркнуть глупость лягушки, Квок носил на голове не шляпу, а сковородку с длинной ручкой).

Сейчас, глядя на представителей болотного народа, что неторопливо бродили между ларьков со снастями и барахолок из тех, что совершенно спонтанно возникают почти в любом месте, где люди собираются числом более десятка, Фигаро думал, что автор картинок с Кваком и Квоком наверняка бывал в этих краях – слишком уж сильным было сходство нарисованных лягушек с теми, кого жители Блажьей Топи называли просто «водяными». У лягушек из книги, правда, отсутствовал похожий на рыбий плавник гребень на голове; в остальном же сходство было идеальным: большие выпученные глаза, широкие рты, парные отверстия вместо носа, перепонки между пальцами рук и ног. Разве что одевались «водяные» не в костюмы, а в куда более практичные парусиновые куртки со множеством карманов и широкополые шляпы, утыканные рыболовными крючками, мелкими амулетами-застёжками и прочей дребеденью.

На болотных жителей не обращали особого внимания; они вальяжно прогуливались вокруг, о чём-то болтали с торговцами и рыбаками, сидели на берегу покуривая длинные самокрутки, в общем, вели себя абсолютно мирно и ненавязчиво. Они не были людьми, никто не воспринимал их как людей, однако в мире, в глухих уголках которого любит селиться разнообразная однозначно-зловредная гадость эти прямоходящие лягушки, похоже, просто не дотягивали до уровня безусловного зла.

Артур как-то сказал, что в Королевстве, да и в мире в целом, не очень-то сложилось с яростной дремучей ксенофобией отчасти потому что людям приходилось объединяться ради безопасности перед лицом Других существ, которые людей с удовольствием лопали на завтрак, обед и ужин. К тому же, сосуществование с домовыми, банниками, полевыми, чертями и ещё целым сонмом мелких духов от которых можно было получить немалую пользу здесь и сейчас также добавляло изрядный вес на белую чашу весов человеческой терпимости. Добрее люди не стали, но хотя бы не пытались немедленно прикончить всё, что хоть немного от них отличалось.

Сейчас, глядя как старый землисто-серый водяной с потускневшей от возраста чешуёй выторговывает пол-серебряка на десятке рулонов прорезиненной парусины, следователь подумал, что Мерлин, в общем, прав: жители Блажьей Топи умудрялись вполне мирно уживаться с водяными, даже не особо кривя при этом душой. Эмеральд Нот был свято уверен, что в смерти его предшественника виноват болотный народ, но все прочие, похоже, считали эту версию бредовой. Половой в ресторации считал водяных безобидными. Эту же точку зрения разделял бывший уголовник а ныне почти-примерный-гражданин Пьеро Альваро. Рыбаки и торговцы Топи, похоже, тоже придерживались схожего мнения.

Даже Терентий, которому было велено держать нос по ветру и отслеживать любые зловредные интенции направленные в сторону «торговых агентов» сейчас лениво позёвывал в кармане у Фигаро, изредка шмыгая носом (чёрт потихоньку снюхивал остатки табака из табакерки, ставшей для него обиталищем). Жители болот его совершенно не заинтересовали; чёрт откровенно скучал и раздумывал, как бы раскрутить следователя или Мерлина на кружку-другую пива.

– Нет, всё же, показалось. – Артур-Зигфрид разочарованно вздохнул, глядя на полосатый поплавок. – Ладно, давайте пока сведём в одну кучу всё, что нам уже известно на данный момент.

– А нам что-то известно?

– Ну, такое. – Мерлин поморщился. – Маловато для полноценного анализа. Но мне не даёт покоя одна мысль. Знаете, какая?

– Знаю. Почему у вас не клюёт.

– Угадали. Но есть и ещё одна: за каким таким хреном капитан Эмеральд Нот вон из шкуры лезет, дабы убедить всех вокруг в том, что его предшественника – ну, этого Хонти – прикончили водяные? Причём не просто прикончили, а особо жестоким образом.

– Угу, прямо вот в жертву принесли. Но изуродованный труп, насколько я понимаю, был на самом деле.

– Да, но искусственно педалировать тему вины болотного народа, как минимум, глупо. И вы прекрасно понимаете, почему.

– Потому что сюда ломанётся инквизиция. И это в лучшем случае, потому что ещё может завалиться на огонёк Орден Строго Призрения. Или даже Особый Отдел, который, кстати, уже завалился. В нашем лице... Да, странно это всё. Если Нот мутит тут какие-то грязные делишки с «синей пылью», то ему бы, по-хорошему, надо держать отсюда подальше всех любопытных. А он поступает строго наоборот. Как верный своему долгу начальник внутренней охраны, прошу заметить! Исправно докладывающий обо всех происшествиях на подконтрольной ему территории. Ничего не утаивая.

– Ага. А зачем он тогда в лепёшку расшибается перед теми, кого он считает представителями торгового дома «Фавн и Фанси», дабы они, используя свои связи, приостановили расследование инквизиции? У него что, с головой не всё в порядке?

– Эх,– Мерлин расплылся в мечтательной улыбке,– вот был бы это бульварный романчик от какой-нибудь Розы Сенцовой, я бы сразу вам сказал, что Нот страдает раздвоением личности, что его вторая, злая личность этого самого Хонти и замочила, а, сталбыть, личность добрая и позитивная подсознательно мучается из-за припадков совести и старается саму себя изолировать от общества... Но, увы, нет. Боюсь, единственное, от чего страдает наш любезный капитан– утренние ломки на «синей пыли». А жаль. Какой сюжет пропадает!

– Не жаль. Чёрт-те что, а не сюжет.

– Да ладно вам: отменный сюжет, который так и просится на страницы того, что вы привыкли называть «вокзальными детективчиками»... О, клюёт!

– Да, вот теперь клюёт. Тихо... Тихо... А-а-а-а, блин! Тронула и ушла. Ну ничего, вернётся, селезёнкой чую...

...Лесное озеро было кое-где затянуто зелёными пятнами ряски, но ближе к центру, там, где из воды поднимались могучие корни дерева-исполина, вода была тёмной и чистой. Совсем рядом в камышах лениво шлёпала хвостом рыба, поднимались со дна загадочные пузыри, остро пахло тиной и прелыми листьями. Над озером истерически вопя пролетела яркая птица, похожая на перекормленного попугая, и вокруг снова воцарилась хрупкая лесная тишина, потрескивающая, побулькивающая и сухо шелестящая высокой пожухлой травой.

– В общем, – Артур шмыгнул носом и подозрительно покосился на поплавок Фигаро, который мелко дрожал, пуская по воде круги, – думаю так: надо бы нам самим проверить эту хижину бывшего начальника охраны. Ну, которая где-то на болотах.

– Вы предлагаете отправиться в Великую Хлюпь? – Следователь сосредоточено следил за поплавком не делая, однако, резких движений. – Если я не ошибаюсь, то святая наша мать Оливковая Ветвь уже провела предварительное расследование и опечатала домик Хонти. Но я не против. Хотя бы потому что и так знаю, что вы скажете: что инквизиторы – криворукие одноглазые идиоты, что там наверняка полным-полно улик, которые от них ускользнули и что великий Мерлин наверняка раскопает там что-то такое, что мигом даст нам Тот Самый Ключ в этом изначально странном и дурно пахнущем деле... А-а-а-а, дьявол! И чем тебе, скотина, опарыш не понравился?!

– На самом деле, – Артур довольно ухмыльнулся, глядя на взбешенного бессовестным поведением местной рыбы Фигаро, – после того как мне пришлось поработать с инквизитором Френном я пересмотрел своё мнение об Оливковой Ветви. Это далеко не шарашкина контора, и уровень подготовки у них – ого-го. Но я не об этом. У меня есть одна идея, которую я могу проверить только на месте преступления. Сдаётся мне, что этот Хонти сам стал причиной своей гибели.

– Сам?!– Фигаро едва не выронил удочку. – Это как так? Случайно снял с себя кожу и умер?

– Понимаю ваш сарказм, но вы, как ни странно, почти угадали. Я думаю, что Хонти проводил какой-то очень мерзкий ритуал, что-то напутал, и угробил себя. Профан взявшийся проводить демонологический tenebris rituale хуже обезьяны в пультовой атомного реак... в кабине дирижабля. И часто такие горе-экспериментаторы заканчивают очень и очень плохо. Примерно как Хонти.

– А!– Следователь щёлкнул пальцами. – Вы о тех книгах, список которых дал вам Альваро.

– Именно. Понимаете, это бессистемная подборка. Как если бы подростки решили организовать какой-нибудь подпольный клуб с оккультной тематикой, решили вызвать демона, но о демонологии слышали только из книг Фульке про инквизитора Пферда. Разница лишь в том, что у покойного Хонти были связи, а, следовательно, и возможности достать действительно опасную литературу.

– Такое возможно. – Фигаро, нахмурившись, задумался. – Мне тут приходила в голову немного другая версия: Хонти здорово заболел, связался с каким-то демоном, тот помог бывшему начальнику ВОХР избежать смерти, но Хонти, как водится, что-то недоглядел в договоре и попытался найти в книгах что-нибудь, что смогло бы защитить его от расплаты. А демон, понятно, психанул и за попытки его обжулить спустил с Хонти шкуру. В самом прямом смысле.

– Ха! А интересная мысль! –Мерлин с удивлением уставился на следователя, на мгновение даже забыв о поплавке. – Мне такое даже в голову не пришло; вы молодец. Но почему Хонти просто не обратился к тем, кому по долгу службы положено расхлёбывать подобные коллизии? Ну, там, в инквизицию или в ОСП? Они наверняка решили бы его проблему.

– Решили. А потом Хонти уехал бы на Дальнюю Хлябь лет, эдак, на двадцать. Потому что несанкционированный призыв опасного Другого это статья. Но мне ваш вариант нравится больше, если честно. Он выглядит жизнеспособнее.

– Спасибо, конечно, но это ещё почему?

– Видите ли, моя гипотеза основывается на том, что Хонти удалось вызвать демона и заключить с ним сделку, а шанс устроить подобное у него был, прямо скажем, не слишком велик. Скорее всего, Другой, даже если он и явился на зов, просто схарчил бы начальника охраны, да и дело с концом. Ваш вариант более приземлённый, а, значит, скорее всего, правильный: Хонти заболевает, кое-как выкарабкивается, близость смерти производит на него сильнейшее впечатление, он задумывается о мирском, пытается исправить старые грехи, но, в конечном счёте, скатывается в профанический оккультизм, что заканчивается для него плохо. Вполне логично, а, главное, не плодит лишних сумасбродных идей.

– А я ваш вариант рассмотрел бы повнимательнее. Вы верно понимаете, что для того, чтобы вызвать демона нужно образование, всё так. Но вы недооцениваете силу человеческого отчаяния. Иногда для взаимодействия с Другими Силами достаточно очень сильного эмоционального посыла. Помните историю с Чёрным Менестрелем? В любом случае, нужно ехать в эту болотную хижину. Осталось придумать, как именно это организовать. Привлекать нашего бравого капитана Нота к этой затее у меня нет ни малейшего желания, а, стало быть... Эй! Эй! Смотрите! Поплавок!

– Взяла, взяла! Артур, да подсекайте же, не стойте столбом!

– Есть! Да есть же!

– Крутите катушку! И подтягивайте... да, вот так, правильно... Вываживайте, вываживайте... Если бьётся и дёргает, то сильно не тяните – пусть устанет, но и не позволяйте леске провиснуть... Отлично! Мы ещё сделаем из вас рыбака... Опа!

– Е-е-е-е-е-е-есть!

– Ваша первая рыба. Поздравляю.

– Хм. Когда я тащил, она казалась тяжелее. Я думал, там что-то большое. Это что?

– Плотва. Кстати, далеко не самая мелкая. Она, откровенно говоря, не сильно-то и ушла от моих карасей, но явно покрупнее... Что ж, сдаётся мне, нужно поменять место. Давайте пойдём на то озеро, что вы приметили в самом начале? Ну, то, круглое, с островком в центре? Да и наживку я хочу попробовать другую. У меня есть одна блесна...

– Нет-нет, Фигаро, стойте! Останемся пока тут. Я вот прямо печёнкой чую, что скоро что-то крупное возьмёт... И не ржите мне тут как конь! У меня эта... как её... колдовская интуиция, во!

...–эх, хороша! Костлявая, но какая же, блин, вкусная!

– Это потому, что вы сами её добыли. И, знаете, как для новичка ваша первая рыбалка на удивление успешна. Может, места тут такие, или ещё чего, но я тут по случаю узнал, где можно взять просто невероятного сома...

На обратном пути в электрической вагонетке народу было сильно поменьше, и сидячие места, к облегчению следователя, нашлись. Зато теперь другие пассажиры, многие из которых тоже возвращались с рыбалки, проявляли к «торговым агентам» живейший интерес.

После поимки плотвы, которую Фигаро торжественно окрестил «первой рыбой Мерлина», «торговые агенты» вытащили двух упитанных карпов: одного взял Артур, которому следователь торжественно вручил свою старую английскую «Fox» («...нечего вам, господин Зигфрид-Медичи, на детскую ловить»), а второго с трудом вытащил сам следователь – карп оказался увесистым. И, само собой, весь вагон живо расспрашивал следователя и колдуна: где взяли, на что ловили, какую удочку использовали, и тому подобные важные факты.

В домике на дереве Артур, как ни странно, проявил живейшее участие в чистке пойманной рыбы, весьма ловко обращаясь с зубчатым ножом и даже не изгваздав чешуёй половину кухни. На ехидное замечание Фигаро насчёт нелюбви старого колдуна к готовке, Мерлин спокойно ответил, что жарку пойманной рыбы он всецело доверяет следователю, а чистка к готовке имеет примерно такое же отношение, как рисование кроликов к браконьерству. Возразить следователю было, по существу, нечего, и вскоре на большой сковородке уже брызгались маслом подрумянивающиеся рыбные стейки обвалянные в муке, чёрном перце и чуть сбрызнутые лимоном.

Но когда рыба, наконец, была готова, остро встал вопрос, под что её употреблять.

– Фигаро,– орал Артур, потрясая кулаками, – я могу согласиться с вашей идеей насчёт того, что к рыбе лучше всего подходят белые вина! Пусть даже это далеко не всегда так! Но! Пусть! Однако я говорю нет Шардоне! Слышите?! И никаких Пино Гринжо – это в Авроре придумали, а они там все извращенцы и содомиты! Ну хорошо, содомиты они там через одного, но это ровным счётом ничего не меняет! Только и исключительно Рислинг, Фигаро! И не ледяной, а охлаждённый до мягкой, близкой к комнатной температуре. Я бы развил эту тему, доказав вам что из Рислингов в нашем случае подойдёт только немецкий «Мозель», но мы его в этой заднице мира не найдём, поэтому остановимся на Рислингах как таковых.

Следователь так хотел есть, что ему было, в общем-то, всё равно, хоть Рислинг, хоть Совиньон, хоть клубничный компот. Он быстро согласился и отправил Мерлина добывать вино, строго предупредив, что рыба очень скоро остынет, и разогревать он её не позволит даже заклятьями. Артур задумался: до ближайшей замеченной им винной лавки было далековато, поэтому «торговые агенты», не сговариваясь, принялись вытряхивать содержимое своего багажа. У Зигфрида-Медичи обнаружилась бутылка «Дуката» (того самого, королевского), а у Фигаро – бутылка водки.

– Ладно,– буркнул Артур, – я понял намёк. Во времена Первого Квадриптиха ходила такая поговорка: когда говорит Мерлин слушают даже воробьи в Халифате, но когда говорит Судьба, Мерлин почтительно молчит. А сейчас глас Судьбы я слышу громко и чётко.

Колдун достал из чемодана стаканы – настоящие, гранёные, а не сотворённые из воздуха, и рыба, наконец, перекочевала на тарелки. Карп брызгал прозрачным соком, истекал жиром и хрустел нежной корочкой на зубах. Караси и плотва были, в общем, обычными карасями и плотвой, но это была не просто рыба, а рыба только что выловленная, выстраданная и ещё немного пахнувшая речной тиной, а потому– самая вкусная на свете.

Когда в бутылке осталось меньше трети, Мерлин сыто икнул, промокнул губы салфеткой, посмотрел на Фигаро соловым взглядом и пробормотал:

– Ну, может, что-то в этой вашей рыбалке и есть... Здоровый азарт, поиск места, выбор инструмента, а, главное, интрига: интересно ведь, что клюнет... Сейчас же предлагаю отдохнуть, а то у меня глаза слипаются.

Фигаро был категорически за. Посуду решили помыть уже завтра, и следователь, захватив с собой прошлогодний выпуск «Королевского рыбака» обнаруженный в ящике стола, забрался в выдолбленную в стене кровать, где, жмурясь от удовольствия, вытянул, наконец, затекшие ноги и погрузился в изучение уже несколько устаревших инноваций в рыболовном деле, а также красочные пространные описания турнира «Золотая рыбка», что ежегодно проходил недалеко от Столицы. Рекордов в прошлом году не случилось, и это было, в общем, понятно; следователю подумалось, что уже сам факт того, что в какой-то реке в радиусе ста вёрст от столицы выжила рыба можно считать своего рода рекордом (правда, непонятно, кому нужно было вручать за него призовые).

Артуру-Зигфриду не отдыхалось. Он возился в своём углу, где оборудовал для своих нужд нечто вроде кабинета, сдвинув два стола вместе и тут же заставив их кучей алхимических реторт, стопками книг и необычными приборами (некоторые из них Фигаро уже когда-то видел, например, устройство похожее на плоскую печатную машинку с тонким как блин прямоугольным экраном). Колдун булькал какими-то реактивами, тихо ругался, чем-то щёлкал, а потом до слуха следователя долетело низкое гудение и странный запах, отдалённо похожий на аромат горячего каучука.

Мерлин достал флакончик «синей пыли» купленной накануне у услужливого полового, высыпал наркотик в высокий узкий сосуд с делениями и капнул туда же из пипетки немного прозрачной жидкости. Фигаро улыбнулся: Артур был при деле, а, значит, в мире, несмотря на отдельные неустройства, всё было в порядке.

Примерно через час (Фигаро как раз дочитывал крайне интересную статью о новых открытиях в области окраски донных мормышек) Артур с довольной миной захлопнул крышку какого-то жужжащего приборчика похожего на термос, достал свою трубку из слоновой кости и принялся её набивать.

– Вызывайте Ноктуса. – Широко улыбаясь, Мерлин хитро подмигнул Фигаро. – Вам пора бы сдать первичный отсчёт, да и у меня есть для старика парочка забавных фактов.

Следователь покосился на часы; рядом с ним на подоконнике стояли два будильника – один обыкновенный, круглый и блестящий, а второй – сложное немецкое устройство со встроенным в него лунным календарём и указателем Больших Крестов Сокрытого Гороскопа. Оба будильника показывали, к немалому удивлению Фигаро, половину второго ночи. Они явно засиделись; впрочем, спать следователю совершенно не хотелось.

Фигаро, быть может, и пожурил бы Артура за предложение связаться с Ноктусом в столь поздний час, но куратор так часто проделывал то же самое со следователем будучи свято уверенным, что шесть или семь часов утра – наилучшее время для звонка, что совесть Фигаро лишь пожала плечами, предоставляя тому полный карт-бланш. Следователь ехидно ухмыльнулся, и очертил ладонью в воздухе круг, пробормотав под нос слова заклинания, после чего вытащил из похожей на портсигар коробочки тонкую иглу, чуть поморщившись, уколол себя в палец и уронил каплю крови в центр слабо светящегося Кольца Связи.

Фигаро не любил дырявить себя без нужды, но это был самый быстрый способ выйти сразу на Ноктуса, а не ждать подтверждения минут пять-десять. Кровь позволяла почти мгновенно идентифицировать следователя; далее колдунам, что обеспечивали сеанс связи оставалось лишь проверить, что кровь Фигаро не использует кто-то другой.

Что-то затрещало, по воздуху пробежала едва заметная рябь, и в центре комнаты появился Ноктус.

На кураторе был белый спальный колпак, полосатая пижама и тапочки. В руке Ноктус сжимал зубную щётку покрытую пеной странного розового цвета.

– Десна кровоточат. – Ноктус проследил за взглядом следователя, вздохнул, вытащил откуда-то из пустоты стакан воды, прополоскал рот и сплюнул в невидимый умывальник. – Говорят, витаминов не хватает, а я говорю– стресс. Все болезни от нервов, уважаемые. Думаю, господин Мерлин со мной согласится.

– Соглашусь.– Артур вежливо кивнул. – Лучший способ угробить иммунную систему это непрерывно нервничать. Желательно, прямо с утра и на ночь. Вы магний пьёте?

– Чего я только не пью... Ладно, как я понял, вы успешно прибыли на место и уже успели познакомиться с капитаном Нотом... Ничего, кстати, квартирка, симпатичная. Тут что, часовщик жил?.. Ладно уж, докладывайте, а я пока переберусь в кровать. Врачи заставляют спать не меньше семи часов в сутки.

– Правильно заставляют. – Мерлин пригрозил пальцем. – Сон – лучшее лекарство... Фигаро, начинайте, а я потом присоединюсь. После, так сказать, официальной части.

...На этот раз следователь превзошёл сам себя: на то, чтобы кратко доложить обо всём, что они с Артуром узнали с момента прибытия на Блажью Топь у него ушло не более получала. Куратор как раз успел забраться в постель, где он, открыв ящик маленькой прикроватной тумбочки, принялся глотать какие-то пилюли, порошки, кряхтеть, скрипеть суставами и тихо ругаться себе под нос.

– Значит,– проворчал Ноктус когда Фигаро, наконец, закончил доклад, – вы уже соприкоснулись с местным колоритом. Сколько, говорите, лещей взяли? Угу, угу... Я как-то в тех краях щуку такую брал – не поверите. Настоящий крокодил. Что же до Эмеральда Нота, то я согласен: его поведение несколько... странновато. Возьмём на карандашик. Но я бы сразу отмёл вариант убийства с целью получения власти. Видите ли, Ноту дали звание и должность по указке из Столицы. Сам он на начальника ни разу не подавал. Ни единого прошения. Его всё устраивало, и занимался он на Чернополыни отнюдь не построением военной карьеры или контрабандой.

– Да?– Фигаро хмыкнул. – А чем же он здесь занимался, если не секрет?

– Наркотики.– Коротко ответил куратор, дёрнув плечами.– Да, мы в курсе, что Эмеральд Нот – ведущий лаборант на производстве «синей пыли». Он в этом деле уже давно.

– Давно?!– У следователя глаза полезли на лоб. – А... А...

– Вы имеете в виду, почему спецназ до сих пор не штурмовал местные лаборатории, не повязал тамошний персонал и не выжег это гнездо производства дряни к чёртовой матери? – Ноктус вздохнул и, матюгнувшись, капнул себе под язык какую-то микстуру, судя по всему, особенно гадкую. – Политика замещающей компенсации.

На лице Фигаро появилось выражение полнейшего недоумения. Лицо же Артура-Зигфрида, напротив, отражало абсолютное понимание и сочувствие. Старый колдун лишь улыбнулся и коротко кивнул.

– Я вижу, Фигаро, что вы ничего не понимаете.– Куратор заткнут флакончик с микстурой пробкой и видимым облегчением швырнул его его обратно в ящик. – Неудивительно, потому что это всё политика, а вы к ней питаете предельное отвращение. Я лично считаю это чистоплюйством, но, к счастью, рядом с вами сидит один из известнейших политиков прошлого; он, думается, вам мозги вправит. Короткое же объяснение будет таким: в Столице нюхают почти все, от клерка до министра. И бороться с этим мы не можем никак. Если мы станем закрывать лаборатории, сжигать плантации крестоцветной полыни и отлавливать профессиональных алхимиков, это приведёт лишь к тому, что завтра «синюю пыль» начнут варить алхимики непрофессиональные, а послезавтра – студенты политехнических вузов. Варить они будут плохо, конечный продукт будет обладать высокой степенью токсичности, и, в итоге, в конечном балансе у нас будет гораздо больше трупов, чем если бы мы не делали ничего. Чернополынь производит очень качественный товар. Очень чистый. Его просто дозировать и он почти не содержит токсичных примесей. На практике это означает, что завтра сын министра обороны не помрёт от передоза. Равно, кстати, как и сам министр обороны и обе его любовницы.

– Но...

– А есть ещё и флот, где вещества спокон веку были частью культуры. Потребителей много.

– Да но... Но... Надо же как-то с этим бороться...

– Как? Писать в газетах о том, что нюхать «синьку» плохо? Так уже пишут. И в газетах, и в медицинских журналах. Вон, в «Здоровом гражданине» только в последнем номере три статьи на эту тему. И что? Вот вы, наверное, не помните так называемый «сухой закон», а между тем всего-то пятьдесят лет назад в Королевстве творилось чёрт-те что: вырубались виноградники, спирт в аптеках отпускали по рецепту, а за одно только подозрение в продаже алкоголя из-под полы вашу лавку могли прикрыть навсегда. Итог? Самогонные аппараты стояли в каждом доме, жандармов весьма метко отстреливали бутлегеры, а в подпольных гадюшниках разливали такую дрянь, что люди от неё не только слепли и глохли, но и начинали видеть драконов, ангелов и зелёных собак– ну, это в том случае, если выживали, конечно. Было, Фигаро, было. И с водкой боролись, и с опиумом, и алхимическими тониками. Даже с гашишем на кой-то ляд боролись. Жандармское начальство очень любит такие приступы борьбы; для них это прекрасная возможность взять под свой контроль то, что в данный момент запрещают и безбожно трусить на деньги как изготовителей с продавцами, так и конечного потребителя. Все эти сражения с ветряными мельницами заканчиваются одним и тем же: в Лондоне появляется десяток-другой скоробогатых молодчиков, а в тюрьмах остаются только стоячие места, потому что самый простой способ доказать вину абсолютно кого угодно это подсунуть несчастному терпиле бутылку водки или катышек опия... Нет, господин следователь, в этой луже мы уже плавали.

– Но ведь надо что-то делать. – Фигаро злобно почесал нос. – Или легализуйте уже всё к дьяволу, да и дело с концом. Как при Квадриптихе.

– При Квадриптихе у граждан не было столько возможностей злоупотреблять. – Мерлин мечтательно вздохнул, пыхтя трубочкой. – Опиум был крайне редок, гашишем интересовались только на Востоке, а алхимики, в основном, пытались сварить философский камень. Мир был проще. Это сейчас у господина Шмульки есть старая калоша, коробок спичек и днище от бочки, а он взял и накурился. Но Фигаро прав, куратор: что-то делать со всем этим надо.

– Мы и делаем. – Ноктус пожал плечами, и принялся взбивать высокую подушку в снежно-белой наволочке.– Во-первых, мы сильно осложняем жизнь производителям контролируя прекурсоры и постоянно атакуя линии поставок. Ну, не Отдел конечно; я имею в виду государство и соответствующие службы. Во-вторых, мы делаем так, чтобы конечному потребителю было максимально сложно найти и приобрести дрянь, которая ему нужна. Просто Чернополынь... Ну, я уже объяснял, в чём тут соль.

– Кстати,– Артур поднял палец, – вы в курсе, куратор, что здесь, на Чернополыни, алхимики совершили маленькую революцию? Я тут по случаю купил местной «синьки». Так вот: в ней вообще отсутствует растительный компонент. Никакой больше полыни крестоцветной. Судя по результатам анализа, теперь эту штуку варят из...

– Синильной кислоты и бензина. – Голос Ноктуса был совершенно спокоен; он, наконец, привёл подушку в приемлемое состояние, положил на неё голову и сунул в уголок рта маленький ртутный градусник.– Знаю. Эти изменения вышвырнули из цепочки поставок целую кучу подпольных ботаников. Но синильную кислоту проще контролировать; это опасное вещество, которое сложно получить в нужных объёмах в сарайчике за домом. Мы видим кто, где и сколько закупает, куда идут отправки и поэтому легко находим даже таких посредников, о которых ещё вчера не знали ничего. Видите, нет худа без добра, и плоды индустриализации далеко не всегда липкие от мазута и воняют креозотом. Но мы отвлекаемся. Вы упомянули хижину в лесу – именно в ней прикончили Хонти. Проверьте её. Если там опечатано – плевать; снимайте защиту. Я знаю, господин Мерлин, вы такое любите... Но я решительно отвергаю идею не посвящать в ваши планы Эмеральда Нота. Напротив: пусть расстарается и организует вам плавсредство и сопровождение.

– Но если Нот...

–...если Нот замешан в том, что случилось с Хонти,– в голосе куратора появились жёсткие нотки, – он наверняка попытается вас убить. Ну, или ещё как-то саботировать ваш поход в Великую Хлюпь. Тем самым он себя выдаст и у вас на руках будет очень веский аргумент в пользу моей идеи задержать этого засранца и забраться к нему в башку, вытащив наружу всё, что Нот там прячет. Если бы не его важность для столичной богемы и не прямые указания сверху я бы давно так и поступил. Но мы вынуждены обхаживать эту сволочь... до поры до времени.

– У нас будет прикрытие?

– У вас будет Артур-Зигфрид. Который в одиночку может управится с половиной опергруппы Отдела.

– Ну-у-у, половина опергруппы это, надо понимать, человек десять? – Артур задумчиво посмотрел в потолок, что-то прикидывая. – Нет, десятерых ваших спецназовцев я не потяну, Ноктус. Человек пять – и то с напрягом.

– А если из засады? – Во взгляде куратора появилась живая заинтересованность.

– Из засады я их всех уработаю. Но в засаду нужно ещё попасть. Так что в честной дуэли – пятерых. Но жизнь, как вам хорошо известно, мало похожа на честную дуэль. Скорее уж на пляски с ножами в пылающем борделе.

– Верно.– Ноктус усмехнулся. – Ладно, будем закругляться. Спасибо за доклад, вы меня немного успокоили. Всё же, похоже на то, что болотный народ не имеет отношения к гибели Хонти и никакими культами здесь не пахнет. Теперь принесите мне доказательства и дело в шляпе. Дам вам две недели отпуска; сидите на Блажьей Топи и ловите рыбу в своё удовольствие.

Куратор вытащил изо рта градусник, посмотрел на него, что-то одобрительно буркнул себе под нос, и растворился в воздухе, прервав связь, а Фигаро неожиданно задумался о том, сколько же, всё-таки, Ноктусу лет. Отдел имел доступ к самой продвинутой гериатрической алхимии, да и колдовство там практиковали зачастую весьма экзотическое, так что куратору вполне могло бы быть лет семьдесят. Девяносто? Ну, учитывая количество пилюль и микстур, которые Ноктус постоянно глотал, тоже возможно, конечно. Но вряд ли, очень вряд ли. Такой возраст тяжело скрывать косметическими процедурами и вливаниями декоктов, он всё равно прорывается наружу, заметен, лезет изо всех дыр, точно пружины из старого матраца... Хотя бесконечные медицинские процедуры куратора могли быть и не связаны с возрастом; ходили слухи, что Ноктус получил серьёзные травмы ещё в те времена, когда руководил Ударным Отрядом, но достоверность этих слухов была крайне низка: биография кураторов строго засекречивалась, и узнать, чем Ноктус занимался до того, как занял свой пост было проблематично.

Размышления следователя прервал Артур; колдун трубно высморкался в носовой платок, прочистил горло и, ругнувшись, пожал плечами.

– А что, Фигаро, поплывём на болота? С лодок рыбу же ловят, насколько я понимаю?

– Вы, я погляжу, во вкус вошли... – Следователь встал, потянулся и, зевнув, принялся разбирать кровать. Спать хотелось просто жутко; глаза буквально закрывались сами собой. – Ловят, ловят... Завтра наберу Нота и будем разводить его на лодку. На хорошую лодку, чёрт бы его подрал. На такую, чтоб торговым представителям не стыдно было... это... того... Кстати, я, вот, давно хочу у вас спросить: как это в принципе ощущается: прожить почти тысячелетие? Как вы субъективно воспринимаете свой возраст? Крыша, часом, не едет?

– Едет, конечно. – Колдун, которого, вопрос Фигаро, похоже, совершенно не удивил, пожал плечами. – Во-первых, память: Демон Квадриптиха в своё время как-то решил вопрос с ограничениями человеческого мозга, так что я могу запихнуть в свою черепушку гораздо больше десятка петабайт отпущенных простому смертному. Однако это вызывает... коллизии. Я легко вспоминаю события недавнего времени, но вот если приходится нырять глубже, к старым слоям, то это похоже... сложно описать, чёрт... Это как прыжок в глубокие, тёмные и холодные воды или прогулка в семейных трусах по монастырской библиотеке зимой... Хотя нет, монастырские как раз отапливались; тамошняя бюрократия охраняла своё главное сокровище – книги – со всем тщанием. Они тогда стоили очень дорого, в смысле, книги, не монахи. Монахов как раз можно было купить пучок за пятачок, хе-хе... В общем, мне объективно тяжело вспоминать прошлое; это болезненный процесс. Но к этому ещё можно привыкнуть. Гораздо тяжелее приноровиться к смещению восприятия времени.

– Это что за зверь такой?

– Я, помнится, рассказывал, что то, как мы воспринимаем время зависит от уже прожитого нами временного промежутка. Помните, в детстве день казался нам годом, а предложение подождать похода на ярмарку до конца недели ввергало нас в глубокое уныние – неделя была целой жизнью. А ваши первые школьные каникулы? Маленькая летняя бесконечность. Но уже в академии семестр был... ну, просто семестром. А потом вам пятьдесят, и вы растерянно сидите ночью в кровати, потому что опять не можете уснуть, и поражаетесь тому, как мало осталось у вас друзей и как быстро уходят из жизни те, что ещё коптят это небо. И, наконец, вы задуваете свечи на торте с числом «90» и остаток жизни догорает как один миг. Но я, Фигаро, живу уже так долго, что моё восприятие времени ушло за все мыслимые пределы. Вот я знакомлюсь с молодым человеком лет двадцати, а завтра узнаю, что он уже умер от старости окружённый десятком скорбящих внуков. Срок человеческой жизни для меня подобен походу на гальюн – слил воду, а все уже умерли. Поэтому мне так тяжело привязываться к людям: они для меня как аквариумные рыбки, что живут неделю. И именно поэтому я сделаю всё, чтобы вы прожили несравненно дольше, даже если, в конечном итоге, ваше сознание придётся перенести на цифровой носитель... если вы этого захотите, конечно. Я устал от одиночества, Фигаро, и меня задолбало смотреть, как все вокруг только и делают, что умирают. Но самое страшное это, конечно, несоответствие моего психического и биологического. Я, как вы знаете, выбрал себе уже немолодое тело, но... Это всё равно не спасает, понимаете? Если ваше сознание поместить в тело двадцатилетнего– помните, у вас был такой опыт, когда мы ловили Бруне в подвалах Академии? – вы рано или поздно начнёте мучится из-за рассинхронизации в голове, чудовищной разницы между телом и сознанием. У этого даже есть специальное название: гериатрическая дисфорсия. Мне ещё хуже: невозможно создать тело, подходящее для разума, которому несколько сотен лет, потому как тело, которому несколько сотен лет это труп. Именно поэтому я иногда всерьёз задумываюсь о том, чтобы вернуться в уже знакомое вам полуматериальное состояние перенеся свой разум на платформу из холодного металла. Точнее, из кремния. Но не сейчас. Ещё слишком много вин не выпито, в погребке Марты Бринн ещё много наливок, которые я не пробовал, а мы с вами ещё не ели салат из белого королевского краба. Так что проблемы диспропорций моих тела и сознания это явно не те проблемы, которые я побегу решать завтра. Или даже послезавтра. А сейчас, Фигаро, ложитесь спать. Да и я, пожалуй, последую вашему примеру, а то сейчас зевотой себе челюсть вывихну... Да, да, спокойной ночи...