– Стоп.– Артур-Зигфрид нахмурился и что-то бормоча себе под нос, принялся водить пальцем по новенькому паспорту в скрипучей кожаной обложке. – Это ещё что за ерунда? Ноктус что, издевается?

– Что случилось? – Фигаро, промокнул рот салфеткой, оторвался от «Парового Вестника» который он читал, попутно хрупая крекеры. Крекеры следователь запивал жидким железнодорожным чаем – пятак за стакан. – Что-то не так с документами? Вас зовут не Артур?

– Артур. Но почему это я – Шниперсон?!

– Пф-ф-ф-ф! Тоже мне! Я удивляюсь, как это я не Цукерберг. Но, с другой стороны, а какие ещё фамилии могут быть у торговых агентов «Фавна и Фанси»? Иванов и Сидоров?

– Это, конечно, аргумент, – нехотя согласился Мерлин, – но когда, наконец, торговому агенту принесут заказанные им бутерброды? Я не ел с самого утра. А уже пять пополудни.

– Ха! Бутерброды! Это вам не литерный «А», уважаемый, а скорый пассажирский восемь-восемь, Зелёная северная линия. Хотите есть – идите прямо в вагон-ресторан. И не забудьте сунуть проводнику серебряк на водку, а то будете ждать свой заказ до новых веников.

– Ну,– Артур встал, поправляя белоснежный воротник каменно-крахмальной рубашки торчащий из-под безупречного пиджака в клеточку, – я им сейчас покажу ярость Артура Шниперсона, торгового агента «Фавн и Фанси»! Ух, кто не спрятался – я не виноват... Фигаро, вам что-нибудь взять?

– Хм-м-м...– следователь немного подумал, – по уму уже пора ужинать, так что да, пожалуйста. Предпочтений у меня нет; берите то же, что и себе. Посмотрим, что у них тут вообще есть в этом, с позволения сказать, поезде.

Мерлин вышел, злобно хлопнув дверью, а Фигаро, отложив в газету сторону, едва заметно усмехнулся, распечатывая пачку сигарет– дорогой и редкой «Чёрной марки», которую Артур раскопал невесть где. Душу следователя согревало предвкушение скандала, который Мерлин Первый обязательно закатит в вагоне-ресторане. Жалость Фигаро на этот раз просто пожала плечами и решила не вмешиваться: о мерзейшем обслуживании на Зелёной северной линии ходили легенды, в правдивости которых спутники уже успели убедиться.

Поезд заложил широкую дугу, объезжая небольшое озеро, и следователь невольно залюбовался заоконным пейзажем. Солнце садилось, заливая холмистую местность золотисто-алым светом, и узкая речушка прыгавшая по камням под насыпью неожиданно стала странно-мистической на фоне огромных, похожих на небесные замки облаков.

Сутки назад поезд «восемь-восемь» вывез своих пассажиров из дремучих лесов, что прикрывали с севера Нижний Тудым и его окрестности, и теперь за окнами вагонов тянулись бесконечные холмы: приземистые, круглые, похожие на заросшие зелёной травой и луговыми цветами курганы. Словоохотливый Артур рассказал, что когда-то невероятно давно, ещё до эпохи гигантских ящеров, эти холмы были вулканами, что стали впоследствии горами, но те времена давно прошли и могучие горы сточились об ветер и воду, превратившись в приземистые холмики.

Эти места помнили Войны Реформации, Квадриптих, кочевые племена, чьи бесконечные табуны наводили ужас на земли вокруг, но даже кочевники с узкими глазницами и лицами посечёнными ветром были здесь лишь гостями. В этих холмах всё ещё находили золотые бляшки, остатки круглых насыпных жилищ, странные каменные могилы, а иногда и обломки амулетов, от которых всё ещё веяло древним колдовством. Здесь в излучинах рек ещё стояли обглоданные временем каменные бабы, а в болотистых низинах можно было наткнуться на капища позабытых древних богов, чьи имена канули в Лету. Но местные жители– суровые плотогоны и беспечные пастухи– предпочитали не задерживаться в таких местах, помятуя, что забытое вовсе не означает мёртвое.

Сюда стремились люди не нашедшие себя в том, что принято называть «цивилизацией»; стремились и оседали тут насовсем – каждому находилось занятие. Лес отсюда гнали по рекам до самой Чернополыни, углежоги тоже не бедствовали: здешний уголь был страсть как хорош, да и авантюристы, кличущие себя «искателями сокровищ» нет-нет, да и находили тут диковинки, заставляющие седобородых старцев на кафедрах историографии покачивать головами. Здесь можно было найти скит ушедшего от мира отшельника, наткнуться на весёлую коммуну молодых шалопаев пытавшихся построить очередное «государство в государстве» при помощи мира, свободной любви и немалого количества сушёных соцветий конопли, встретить странствующего поэта (да, и такие ещё остались в нашем грешном мире!) а то и выйти случайно к одиноко стоящему домику самой настоящей ведьмы. В общем, это были раздольные места, и Фигаро был втайне рад, что старый локомотив тащился настолько медленно, а Артур так и не предложил воспользоваться блиц-коридором.

«Впрочем,– подумал следователь, – эфир на Хлюпи нестатичен, так что блицы туда не открывают. Но ведь ничто не мешает «блицнуть» максимально близко к цели, а потом добраться своим ходом. Так что либо Артур не хочет рисковать, либо, как и я, просто наслаждается поездкой. И пусть, и славно...»

Он закурил, подвинул поближе к себе большую хрустальную пепельницу – по-мещански безвкусную, зато со значком Королевских железных дорог на боку – и отодвинув в сторону стопки старых журналов без обложек вытащил из-под завалов макулатуры пятый – весьма старый – выпуск «Карт королевского туриста».

Из «Карт» тоже порядком повыдёргивали страниц, но нужная, как ни странно, оказалась на месте: тонкая зелёная ветка железнодорожной линии петляла среди островков зелени и синих ниточек рек, в конечном счёте прорывая пунктирную линию вдоль которой тянулась надпись «Чернополынь» и заканчивалась, врезаясь в жирную точку города с лаконичным, однако весьма говорящим названием – Острог. Далее, западнее города, за рядами сложных геометрических фигур, которые, очевидно, символизировали каторжные сектора, вся карта была заштрихована и залита тёмно-бурым цветом, точно картограф неожиданно споткнулся пером об бумагу и шлёпнулся в лужу, поверх которой написал аршинными буквами «Великая Хлюпь».

...Давным-давно, ещё в те бойкие времена, когда Первый Квадриптих пряниками и пинками тащил слегка обалдевшее человечество в очередное Прекрасное Далёко, Моргана Благая издала закон, отменяющий смертную казнь. Мерлин, немного подумав, неожиданно согласился с подобным пацифистским жестом, однако слегка видоизменил конечную редакцию закона: под «вышку» теперь попадала только и исключительно знать, а коррупция в особо крупных приравнивалась к особо тяжким и, соответственно, влекла за собой весьма печальные для знатных господ последствия. Артур-Зигфирд объяснил свои поправки так: за кражу мешка картошки кое-где могли и голову снять, а вот если какой-нибудь принц Фанфан украл караван с золотом, то за это и медаль могли дать– смотря сколько означенный принц отвалил бы судьям. С этим веками освящённым обычаем пора было заканчивать, и Моргана не стала упираться (в отличие, понятное дело, от разрозненных на ту пору кусочков будущего Королевства, но при Мерлине знать особо не баловала, особенно когда головы-таки полетели с плах).

В общем, всё выглядело как нельзя лучше, но новый закон не решал проблему осуждённых за убийство, насилие и прочие мерзости рецидивистов, которые раньше отправлялись в крепкие умелые руки заплечных дел мастеров. Поэтому Артур-Зигфрид подумал-подумал, и создал Объект 22: каторгу в самом центре чернополынских топей, где вчерашние смертники работали в шахтах добывая столь необходимые Белой Башне «горячие руды»: породы с высоким содержанием урана.

То, чем когда-то занимался палач, теперь делал газ радон: теоретически на Объекте 22 можно было отмотать свой срок до конца, однако практически на свободу оттуда выходили лишь единицы (да и те наслаждались вновь обретённой свободой не слишком долго). Желающих бежать практически не было: новую каторгу получившую в миру название «Чёрный острог» окружали непроходимые топи. Справедливости ради стоит отметить, что побеги на Объекте 22 всё же, случались, и некоторые из них даже оказывались удачными, но их количество и частота были пренебрежительно малы.

Шли годы, тихо ушёл со сцены Квадриптих, передав власть компетентным заместителям, а они, как водится, передали эту саму власть заместителям совершенно некомпетентным. Никто не понимал зачем на столь строго охраняемой каторге добывают какие-то непонятные серые камни. Однако бесплатная рабочая сила оставалась бесплатной рабочей силой, и на Чернополынь пришли алхимики.

Алхимическое производство убивало гораздо надёжнее какого-то там радона: ртутные ванны, возгонка «Алого льва», баки с кислотами– всё это не оставляло заключённым ни малейшего шанса. Вчерашние грабители и мокрушники не имели должных компетенций для работы в алхимических цехах, а потому гибли десятками. Но фабрикантам было наплевать: отпала необходимость платить немалые деньги квалифицированным подмастерьям: нехитрой науке «принеси-подай-потяни за рычаг» можно было за пару дней обучить и какого-нибудь Гришку Косого.

Тогда в Чёрном остроге впервые вспыхнул бунт.

При Мерлине каторжане не бунтовали вообще, и в этом, на самом деле, не было ничего удивительного. Расчёт Первого Колдуна был прост и циничен: на Объекте 22 создали отменные условия для проживания. Заключённых прекрасно кормили, с ними обращались по возможности вежливо (охране был дан строгий приказ не калечить каторжан), да и жили они не в огромных бараках-коробках, а в утеплённых и хорошо отапливаемых избах по десять-двадцать человек. Да, бесплатное дополнение ко всему этому в виде радона в шахтах никто не отменял, но каторжане ничего о нём не знали, а потому держались за хрупкую, неуловимую надежду: а что – кормят как на убой, нигде такого нет, да и живём не как свиньи, хорошо живём, в тепле да в сухости, охрана не лютует, не то что на крытой под Оском или, скажем, на алхимии под Черкесской станицей, а болеют тута так да, болеют, но не сразу заболевают, долго не заболевают, а там– слышали? – того отпустили, тот тоже на волю вышел и на вон того приказ уже нарисовали, так что проживём! Вытянем! А, кстати, на ужин сегодня и водку дают, так что не дрейфить!

Новое начальство – колдуны, которые уже не могли понять, что делать с Белой Башней, но ещё не разучились ставить себя непомерно высоко (что, в общем-то, в конечном счёте и привело к революции, массовой резне и прочим неизбежным последствиям лопнувшего терпения народных масс) откровенно удивлялись, на кой чёрт конкретно вот на этой каторге созданы условия для жизни, которые найдёшь не на всяком постоялом дворе. Поэтому каторгу расширили, избы-теплушки отдали охране, а рядом построили пару алхимических заводов, после чего Чернополынь взорвалась.

Бунт лютовал два месяца – невообразимо долго – и в конце концов, на каторгу прибыл сержант Кувалда (да, тот самый) со своим отрядом Железных Псов. Легендарный вояка не стал устраивать повальное душегубство, а вызывал на переговоры главарей бунтовщиков, после чего написал колдуну Руперту Алому, первому заместителю Мерлина Третьего, письмо следующего содержания:

«Люди на Чёрной Полыни оттого бунтуют, что люди оне, а не скотина, посему жить в грязи не желают и на заводах ядовитых подыхать тем паче. Так что либо вашсиятельство колдунское прикажет житьё-бытьё каторжанам обеспечить не хуже, чем в честном остроге, либо я с моими хлопцами через пять дней буду в Столице и спрошу за те непотребства, что нонеча на Полыни творят с вас и ваших прихвостней, а cхозяев душегубок алхимических – того вдвое»

Кто знает, может, Большая Резня и случилась бы парой столетий раньше, но Руперт Алый был далеко не идиотом, с сержантом Кувалдой связываться не имел ни малейшего желания и вообще был, в целом, человеком весьма широких взглядов, поэтому немного подумав, разогнал к дьяволовой матери всё начальство Чернополыни и назначил туда за главного Константина Валенце, своего двоюродного брата.

Валенце, в отличии от своего именитого родича, не был колдуном ни на полмизинца, зато он был полковником в отставке и хозяином нескольких сталелитейных заводов, а до кучи к тому человеком в моральном плане гибким, начитанным, хитрым и деловую хватку имел как у тысячи чертей вместе взятых. Приехав на Чёрную Каторгу он набросился на бывшее начальство с такой яростью, что прибалдели даже матёрые заключённые, особенно когда Валенце приказал выдать розог бывшему коменданту прямо на плацу, которой отменно просматривался из любого барака.

Сразу же после разносов и экзекуций, Валенце, пользуясь моментом, вызвал на разговор главных бунтовщиков и с ходу принялся крыть козырями: бараки будут перестроены, протекающие крыши перекрыты, в каждом жилом помещении появятся печи-буржуйки, с каторжан будут сняты все обвинения в неповиновении лагерному начальству, а вся охрана полностью разжалована и заменена.

Заключённые, натурально, прибалдев от такого напора, недоверчиво поинтересовались у Валенце что будет с «душегубками», то бишь, алхимическими заводами. Новый комендант признал, что заводы останутся на своих местах, более того: планируется постройка новых мануфактур, однако работа там теперь станет исключительно добровольной. Каторжане, закончив хохотать, попросили уточнить, где же это Валенце найдёт таких идиотов, которые захотят добровольно глотать ядовитые пары и нырять в кислоту.

И вот тут организаторский талант родственника Руперта Алого проявил себя во всей красе. Валенце, тонко улыбнувшись, заявил, что работа на фабриках отныне будет оплачиваться. Более того: заработанное можно будет потратить в местных лавках (в дальнейшем получивших название «шмыгаловки», причём тайна этого странного наименования канула в Лету навсегда). В лавках же Валенце обещал продавать всё, начиная от табака с водкой и заканчивая опиумом.

Это был удар ниже пояса. В среде заключённых действовали неписанные, но крайне жёсткие нормы поведения, так называемые «воровские наказы» (которые, откровенно говоря, часто были куда справедливее и эффективнее, нежели законы светские), и, согласно этим правилам, заключённый согласившийся работать «на кума», то бишь, на лагерное начальство, лишался изрядной доли уважения, сильно понижаясь в криминальной иерархии. Однако то, что предлагал Валенце, было слишком уж заманчивым. К тому же новый комендант обещал выдавать элементарные средства защиты для работы «на алхимии» и платить «на калеку», иными словами, выдавать денежную компенсацию получившим травму на производстве.

Каторжане задумались. Валенце не был «красным» или «вертухаем», то есть, не принадлежал к столь ненавистным «законникам»; он был военным и коммерсантом. С одной стороны, новый начальник был, вроде как, по другую сторону баррикад, но, в то же время, не был и «державной держимордой». Заключённые подумали немного, и, поворчав, согласились.

На Чернополыни начался золотой век: Валенце привлекал всё новых и новых желающих отгрохать там завод или фабрику, завлекая толстосумов уникально дешёвой рабочей силой. Да, платили каторжанам сущие гроши, зато в лавки-«шмыгаловки» завозилось всё, вплоть до запрещённых всеми мыслимыми законами одурманивающих алхимических препаратов. Там можно было приобрести даже холодное оружие. Новая охрана (Валенце нанял целый полк отъявленных головорезов, большая часть которых некогда ходила под его командованием аж на самый Халифат) закрывала глаза на разборки между заключёнными и даже помогала избавляться от покойников, неизбежно случавшихся во время подобных выяснений отношений (помогала, само собой, не бесплатно).

Хватка Валенце, получившего к тому времени кличку «Чернополынский лис» проявляла себя буквально во всём, но его коронной идеей была такая: новый комендант отгрохал неподалёку от лагерной территории монетный двор и принялся вовсю печатать так называемые «каторжные жетоны» – по сути, прошедшие хитрую алхимическую протравку медные монеты. Именно этими жетонами выплачивалось жалование на фабриках Чернополыни и только их принимали в местных лавках. Расчёт был прост: даже за золото на каторге было практически невозможно достать лекарство от чахотки, наркотизирующие субстанции или добрый нож, зато за жетоны – пожалуйста. В то же время, если заключённому удавалось сбежать, то на руках у него не оказывалось никаких денег, а вот если он отбывал срок от звонка до звонка, то мог легко обменять «каторжные жетоны» в лагерной администрации на настоящие деньги по курсу один к одному.

Жетоны выглядели как медные монеты зеленоватого цвета, на одной стороне которых был отчеканен ухмыляющийся профиль Валенце с острой бородкой, а на другой его семейный герб – тетерев. Собственно, поэтому лагерные жетоны все называли просто «тетеревами».

Любой мог принести почти бесполезное на каторге золото в банк Валенце и обменять его там на «тетеревы». Любой мог принести в тот же банк «тетеревы» и обменять их обратно на золото. «Тетеревы» вышли далеко за пределы Чернополыни и вскоре стали чуть ли ни главной валютой преступного мира: за них покупали и продавали краденное добро, оружие, за них нанимали головорезов, за них покупали дворцы. За «тетеревов» убивали. И вот так, потихоньку-полегоньку Константин Валенце становился самым богатым и влиятельным человеком в Королевстве.

Он скончался в возрасте ста двадцати двух лет, в окружении сонма прекрасных куртизанок до которых Валенце был большой охотник, с бокалом чёрного имперского вина в руке (три тысячи империалов за бутылку) и с улыбкой на лице. Ему было чем гордиться: Валенце построил империю в империи, обеспечил пятерым своим сыновьям и десятерым дочерям шикарную жизнь до скончания века и предотвратил несколько невероятно идиотских войн, которые чуть было не развязал Третий Квадриптих. Его любили фабриканты и каторжники, а портрет Валенце красовался на монете которая отныне стала символом свободы, «пиратским золотом» Королевства и кровью его чёрных рынков. Даже у Их Величеств хватило ума не бороться с «тетеревами», по крайней мере, не в открытую.

А Чернополынь росла, развивалась, взлетала и падала, бунтовала и работала не покладая рук, и всё росла, ширилась, пока, наконец, не упёрлась своим западным боком в Великую Хлюпь.

...Ещё во времена чернополынского лиса-Валенце каторжане, что решались на побег, иногда бежали не на восток – это было слишком уж очевидно, к тому же все тропинки в восточных болотах сторожевой гарнизон знал, как свои казармы, а на запад. Расчёт был прост: где-то же проклятые топи должны были заканчиваться и, если прочертить по карте прямую линию, то можно было сбежать не только с Чернополыни, но и оказаться за границей самого Королевства (хотя, конечно, ногами помахать пришлось бы изрядно).

Ни одна из таких попыток не увенчалась успехом. Зато те, кому удавалось вернуться и отвертеться от наказания за побег, рассказывали удивительные вещи об огромных заболоченных территориях, где росли деревья размером с Белую Башню, а в тёмных водах обитали жуткие создания, способные проглотить человека целиком, точно мелкую рыбёшку. Но больше всего рассказов было о «рыбьем народе».

«Тулово как у человека, росточком взрослому мужику по пояс, башка жабья, буркалы что твои фонари, – рассказывали беглые, – портки носят, на лодках плавают, огонь жгут. Человека так чтоб нарочно не стращают, но лучше их не злить: как начнут ворожить – по воде рябь, дождь, гром гремит, да твари всякие со дна лезут. А так ничего, смышлёные. Ужиться с ними можно, да только не знают, как из болота на западные границы выйти. Говорят, мол, нет там ничего, только болота сплошняком»

Понятное дело, никто не обращал на подобные россказни внимания. Ровно до тех пор, пока на Великую Хлюпь не пришла бригада строителей искавшая место под будущую фабрику. Тогда-то и выяснилось, что о «рыбьем народе» беглые каторжане не врали.

Поражённое до глубины души лагерное начальство тут же послало в Столицу за помощью. И помощь была отправлена; не то чтобы королям и министрам действительно было дело до каких-то там лягушек в штанах, но настояли торговые гильдии: фабриканты слишком много вложили в Чернополынь для того, чтобы их любимые заводы и фабрики были отданы на съедение неведомым чудищам.

Специалисты из Академии приехали... и срочно вызвали ещё специалистов. И вскоре на Чернополыни собралась целая армия учёных мужей и просвещённых дам.

Шутка ли: здесь, в заболоченных лесах на краю Королевства тихо-мирно рассупонилась иная, нечеловеческая цивилизация!

Понятное дело, внимание учёного сообщества в первую очередь привлекли сами водяные (жителей Хлюпи назвали быстро и не проявив при этом ни малейшей фантазии: что рыболюд, что жабоход, что скрытень – всё один чёрт водяной). Однако этот интерес очень быстро угас, и сами водяные его никак не подпитывали.

Были ли разумные обитатели Хлюпи Другими? Ну, в какой-то степени, возможно, и были: уж слишком велико было их сродство с эфиром и слишком уж вольготно чувствовали они себя среди трясин, кишащих плотоядными монстрами. Однако сила водяных проистекала извне: как власть посла опирается на мощь его государя, так и колдовские способности водяных опирались на силу их королей – Абажей. Вот те да, те определённо представляли огромный интерес для учёной братии, но на контакт особо не шли: всего два или три раза натурфилософам Академии удалось пообщаться с этими странными существами. Абажи обитали на дне болот, обладали огромной метафизической силой, но большую часть времени проводили в глубокой спячке, мало интересуясь окружающим миром. Они были бессмертны, прожили многие тысячи лет и беседам с академиками предпочитали жирного сома, которого можно сожрать, и мягкую тину в которой можно сладко вздремнуть.

Люди со своими книгами, заклятьями, телегами и чернилами не вызывали у обитателей болот никакого интереса. В свою очередь, общество водяных – странное, непонятное, пестрившее биологическим разнообразием и головоломными традициями было непроницаемо для людей: не то чтобы водяные закрывались или старались как-то обособиться, нет. Они просто тихо-мирно занимались своими странными делами, не обращая внимания на «сухих двуногих» и не высказывали по поводу направленного на себя внимания ни злости ни восторга, и, мало-помалу, учёный интерес к этому булькающе-квакающему обществу начал сходить на нет.

В отличие от самой Хлюпи, буквально сводившей учёных с ума, заставляя маститых академиков рвать на себе волосы, пить горькую с утра до ночи и вымещать злость на невинных и, зачастую, весьма ценных приборах.

Тому, что флора и фауна эндемичные для Хлюпи почти не встречалась на Чернополыни (и наоборот), ещё нашли кое-какое объяснение: большие отличия в химическом составе почв и вод подземных источников. Но вот когда столичные учёные принялись изучать причины этих отличий...

Воды и почвы – ладно; на Хлюпи был иной газовый состав атмосферы. Кислорода чуть больше, азота чуть меньше, инертных газов – больше в разы, причём изменялась атмосфера скачкообразно, равно как и гравитация.

Да-да, свинцовый шар весом в фунт на Хлюпи весил на четвертушку унции меньше. Это было подтверждено целой кучей вполне себе воспроизводимых опытов. Вот только всё это было невозможно – и в этом-то и заключалась проблема, от которой поседело множество мудрых голов. И только чокнутые натуралисты с кафедры криптобиологии (до сих пор существовавшей лишь потому, что её постоянно забывали закрыть к чёртовой матери) прыгали от счастья среди гигантских папоротников и гонялись с линейками за ильными крокодилами – зачастую с печальными для себя последствиями.

К счастью, как обычно, все проблемы разрулили метафизики: когда Вениамин Целеста, зав. кафедры квазиматематики (а также пра- пра- и так далее того самого Стефана Целесты) соизволил лично приехать на Хлюпь, биологи с натурфилософами немного успокоились. «Там, где зазвучало слово «колдовство», – с иронией записал декан Стоун в своём блокнотике, – приличному учёному делать нечего, так что пусть теперь Целеста выкручивается как хочет. Хотя, как по мне, все эти жабы прилетели сюда с Марса в специальных консервных банках. И точка»

Метафизики взялись за дело обстоятельно: понатыкивали везде своих приборчиков, исписали гору бумаги, выпили пять или шесть бочонков красного сухого, устроили несколько кабацких драк, и в итоге хлопнули по столу папкой с официальным заключением.

Хлюпь, говорилось в оном, являлась своеобразным пространственным «карманом» оставленным крайне мощной эфирной аномалией, бушевавшей здесь в незапамятные времена и давно сошедшей на нет. Технически все эти болота, гигантские деревья, плотоядные ящеры и водяные существовали в чём-то вроде бутылочного горлышка, в небольшом фрагменте иного, но близкого к Земной Сфере мира, вращающегося вокруг неё подобно тому, как Луна обращается вокруг Земли, застряв в её гравитационной яме. Причём ось сопряжения пространств была однонаправленна: на Хлюпь можно было попасть только со стороны Чернополыни; попытки оказаться там, зайдя в обиталище водяных с запада, от границ Королевства, привели бы лишь к тому, что незадачливый путник, пробултыхавшись несколько дней в болоте, попал бы на чернополынские каторги.

Таким образом, говорилось в заключении экспертной комиссии, аномалия получившая официальное название «Великая Хлюпь» похоже, представляет собой крайне интересную метафизическую формацию, подлежит дальнейшему изучению и достойна самого пристального внимания исследователей. После чего заключение было отправлено в Столицу, поставлено на полку и благополучно забыто.

...Дверь с шорохом откатилась в сторону на скрипучих прорезиненных роликах, и в купе строевым шагом вошёл Мерлин, за которым в воздухе плыли большие стеклянные кружки, деревянные подставки, глиняный кувшин, пара сковородок и столовые приборы. Артур выглядел слегка растрёпанным, но невероятно довольным; похоже, он только что отменно поскандалил, что всегда поднимало старому колдуну настроение.

Колдун щёлкнул пальцами, и посуда сама по себе принялась занимать места на столе: деревянные подставки мягко спланировали на скатерть, на них приземлились сковородки, рядом беззвучно опустились стаканы и кувшин, а там уже и Артур плюхнулся на свой диванчик, потирая в предвкушении руки. Фигаро облизнулся: на сковородках томилось, испуская ароматный пар, жаркое.

– Артур, – спросил следователь заправляя за воротник салфетку, – а почему вы никогда не исследовали Великую Хлюпь? Нет, я понимаю, что ваш Квадриптих к тому времени уже приказал долго жить, но вы-то сами? Неужели не было любопытно?

– Ну как же, – Мерлин дирижёрским жестом взмахнул руками, и из кувшина в кружки хлынуло пиво – тёмный и плотный стаут, – как это – не изучал? Я там был, и даже два раза... Ох, Фигаро, гляньте, какая красота!

И верно: поезд в очередной раз вильнул хвостом, и теперь перед окнами купе оказалась спина пологого холма, заросшего луговыми травами. За холм как раз опускалось закатное солнце и казалось, что сухие ковыли мягко поглаживают его медно-красные бока. В этой картине было что-то таинственное; следователь даже не удивился бы, увидев выехавших на холм всадников с узкими глазами и широкими скулами.

– Эх, хорошо, всё же, что мы того, поездом! – Мерлин восхищённо поцокал языком. – Я вот ни на кончик волоса не поэт, но есть в тутошних видах что-то неземное.

– А почему, собственно, вы решили не использовать блиц-коридор? Захотелось растрясти кости в вагоне? – Следователь с интересом наблюдал, как пивная струя разделяется в воздухе на две части, аккуратно наполняя кружки так, чтобы пены было не много и не мало, а как раз вдосталь.

– Ха! Если бы. Меня куратор Ноктус лично попросил не тратить годовой лимит внепространственных перемещений. На всякий случай.

– Вы имеете в виду...

– Да всё то же дело «Новое Солнце», будь оно неладно... А, к чёрту! И кстати о чертях: Фигаро, где там ваш подопечный? Терентий! Вылезай, скотина!

– Дык приказа не было, вашблагородие! – раздался писклявый голос из кармана следовательского пиджака. – А теперь, сталбыть, есть. Иду, иду!

Чёрт Терентий, громко чихнув, материализовался на диванчике рядом с Фигаро и облизнулся, поглядывая на жаркое и пиво. Следователь вздохнул, и пожал плечами.

– Артур, вы того... и ему тарелку-то сотворите. А то как-то... Мы, понимаешь, лопаем, а он смотрит.

– Ничего, ему полезно сбросить полфунтика. – Мерлин фыркнул, бесцеремонно тыкая чёрта пальцем в бок. – Ишь какое пузо наел!.. Ладно, чего уж там. Я и ему захватил. Вот, горшочек с запечённой свининой. Там ещё, кажется, грибы...

Чёрт умилительно посмотрел на Артура, всхлипнул, и утёр глаза кисточкой хвоста.

– Эх, – вздохнул он, – вот каким бы евойное сиятельство Мерлин злючным не притворялись, а всё одно добрые оне. Я так не трапезничал со времён Их Величеств Мурзика с Фантиком. В тогдашние-то времена и водку, бывало, оставляли, и ватрушку... А потом что? Хлеб да сало – и то хорошо, если не забыли. Э-э-эх...

Терентий вытер лапы полотенцем, схватил нож с вилкой (после многочисленных выговоров от следователя чёрт, наконец, получил прямой приказ пользоваться при трапезах столовыми приборами и ослушаться уже не мог), понюхал содержимое горшочка и строго посмотрел на Мерлина Первого.

– А компот?

– Не было компота, – вздохнул колдун, – весь выжрали... Что, Фигаро, нальём ему пива, али как?

– Хрен с ним, пусть пьёт. – Следователь безнадёжно махнул рукой. – Ну, приятного аппетита.

Они с Артуром стукнулись бокалами, и Фигаро, сунув нос в пивную пену, тут же вылакал четверть кружки. Пиво было отменное: тёмный ароматный «Остер», бутылочный, только что с ледника.

Чёрт, услыхав заветное приглашение к трапезе, тут же набросился на еду, орудуя вилкой с такой скоростью, что, казалось, тарелка сотворённая Артуром из воздуха сейчас задымится.

Принеся Фигаро клятву-присягу (для этого существовал простой и надёжный ритуал) чёрт тут же объявил о готовности немедленно приступить к работе, чем заставил следователя крепко задуматься. Согласно многочисленным легендам, этот конкретный вид нечисти был выведен Первым Квадриптихом при строительстве Белой Башни, в чём у Фигаро, понятное дело, не было ни малейших поводов сомневаться, однако Артур опроверг древние слухи, заявив, что чертей, действительно, широко использовали в Квадриптихе, однако никакого отношения к их появлению в мире ни Мерлин, ни его компания не имели. Они просто использовали готовое: существ созданных кем-то для самой грязной и тяжёлой работы, какую себе можно только представить.

Но существовали нюансы, о которых следователю пришлось узнать очень и очень быстро.

На следующий же день после своего «закрепления» за Фигаро Терентий потребовал какую-нибудь работу. «Руки чешутся, вашблагородие, спасу нет! Рабить чего надобно, а то сдурею!». Фигаро немного подумал, и приказал чёрту наколоть дров.

Менее чем через два часа огромная гора метровых чурок во дворе дома Марты Бринн превратилась в кучу аккуратных четвертушек, на которые Терентий порубил чурки с математической точностью. Даже Мерлин одобрительно хмыкал, покачивая головой и измеряя углы скола каким-то хитрым и точным устройством.

Но вот аккуратно сложить дрова у Терентия никак не выходило: чёрт мучился до самого вечера, но получалась именно что «куча»: хаотично торчащие в разные стороны дрова с каждой попыткой всё больше напоминали всклоченного деревянного ежа.

– А что ж вы хотели, хозяин Фигаро? – на упрёки чёрт лишь пожал плечами и поправил картуз, на котором теперь гордо поблескивала медная «птичка» помощника младшего следователя ДДД, невесть как появившаяся там. – Я, как изволите видеть, чёрт, а не полковой санитар. Моё дело – портить, тут я помочь всегда готов. А чёй-то построить, дык это не ко мне, уж не извольте гневаться.

– Он имеет в виду, – Артур-Зигфрид, резавшийся в преферанс с Мартой Бринн прямо на кухонном столе тут же встрял в разговор, – что из коробки черти имеют склонность исключительно к деструктивной деятельности. Но её тоже можно использовать с умом: хороший демонтажник – он на вес золота.

Фигаро, уже несколько привыкший к манере речи Мерлина и его словечкам, понял, что «из коробки» означает «как есть», «в фабричном виде». Он хмыкнул и спросил:

– А переучить его можно?

– Можно, – кивнул Артур с благостным выражением лица (ему шла просто отменная карта), – но методы вам не понравятся, поскольку вы не приемлете насилия над личностью. Поэтому – экспериментируйте. Метод научного тыка никто не отменял.

Очень быстро выяснилось, что Терентий отменно режет овощи на кухне, шинкует капусту и способен извести тараканов в доме лучше любой алхимической морилки. Также чёрт прекрасно справлялся с уборкой, выведением застарелых пятен на креслах и коврах, а также, как это ни странно, со счетоводством, бухгалтерией и прочей бюрократической канителью. Терентий всего за одну ночь привёл в порядок все бумаги в ресторации тётушки Марты «Сытый Квазит» проявив такую сноровку в бумаготворчестве и столь глубокое понимание юридической стороны вопроса, что столичные крючкотворы точно полезли бы в петлю, если бы им пришлось конкурировать с чёртом на рынке труда.

Артур, глядя на то, как Терентий лихо орудует пером и молотит хвостом с зажатой в нём печатью по бумагам, лишь хохотал, утирая слёзы умиления.

– А чего вы, Фигаро, хотели? Вообще неудивительно, знаете ли. Увеличение энтропии в чистейшем виде как есть... Ой не могу, па-ха-ха-ха!

А ещё Терентий обожал есть.

Его псевдофизическому телу требовалась пища, но технически чёрт вовсе не нуждался в постоянном питании. В теории, он вообще смог бы обходиться без пищи столетиями, но на практике дело обстояло совершенно иначе.

Чёрт лопал всё, что было дозволено: он уплетал овсянку с водой, чёрных хлеб и балык с икрой с одинаковыми восхищением и жадностью. Красть пищу он не мог; еда Терентию нужно было предложить – фактически, с точки зрения демонологии, это была жертва – но то, что предлагалось, долго перед чёртом не задерживалось, отправляясь в его бездонную пасть. Но это правило не распространялось на водку: найти бутылку и нажраться в свинью Трентий мог безо всякого разрешения.

Ни следователь, ни постоянно вертевшийся рядом Артур, ни, само собой, тётушка Марта не скупились на съестное для чёрта, и Терентий, отъедавшийся за столетия вынужденного поста, был готов буквально выскочить из шкуры вон, чтобы угодить своим новым знакомцам (в первую очередь, разумеется, «хозяину Фигаро»). Что же касается самого следователя, то он никак не мог определиться с тем, как именно ему должно относиться к этому хвостато-рогатому существу. Будь он демонологом, обладание своим личным чёртом, вероятно, чувствовалось по-другому, но Фигаро-то был «чертогоном» из ДДД. Оставалось только завести ручную Буку и выгуливать её по утрам.

Сейчас, глядя на то, как Терентий, облизываясь, глотает пиво из кружки, следователь только покачал головой, усмехнулся и принялся за жаркое – на удивление неплохо приготовленное.

– И всё же, вернёмся к нашим водяным. Вы говорите, что в прошлом посещали Великую Хлюпь и даже, как я понял, проводили там какие-то исследования?

– В основном, эти исследования касались квазиматематики и метафизики стабильных пространственных карманов. – Артур, орудуя ножом и вилкой с ловкостью виртуоза, умудрялся не только поддерживать беседу, но и аккуратно промокать губы салфеткой. – Понятное дело, что у меня были контакты с разумными обитателями Хлюпи. Но я не изучал их системно. Там нечего изучать, Фигаро.

– В смысле? – Следователь даже перестал жевать.

– В прямом. Изучение статичных цивилизаций развивавшихся по горизонтали – это для любителей копаться в народном фольклоре. А я к ним не отношусь. Но я понял, что вы опять ничего не поняли, поэтому объясню. Смотрите: когда вы учите историю, на что с ходу обращают ваше внимание?

– Эм-м-м... На даты?

– Конечно. Эпохи, периоды, памятные даты, времена смут и восстаний. Войны, Первая Реформация, Вторая Реформация, Средние века, Золотой век, Серебряный век. Это как кольца на пне, где любой промежуток между этими этими самыми кольцами может быть рассмотрен как некий период. Но водяной народ Хлюпи... Они не знают войн, не знают кризисов, резких скачков в развитии, голода и великих переселений. Еда плавает у них под ногами и растёт на деревьях. Механизма сложнее тачки или трос-лифта они в глаза не видели. Естественных врагов у водяных нет – об этом заботится их начальство, покрывая и защищая своих подопечных. Они даже не умирают.

– В смысле?

– В прямом. После смерти физического тела разум обитателя Хлюпи оказывается как бы... в такой... м-м-м... паутине, что ли. Локально зафиксированном в эфире информационном кластере, чьими хостами являются эти... как их... Абажи. Умерев водяной выбирает себе новое тело, род деятельности, а также то, стоит ли ему сохранить воспоминания о прошлой жизни или удалить их.

– Ого! Здорово!

– А то. Но бессмертие – один из факторов, что стопорит развитие общества водяных. Им незачем развивать науку, медицину или военное искусство. Это всё им просто без надобности. Поэтому их культура развивается, как я уже говорил, как бы горизонтально. Не дерево, а, скорее, мох или ряска на поверхности болота.

– Но вы сами признаёте, что культура у них есть.

– О, ещё какая! – Артур дирижировал вилкой, непостижимым образом умудряясь не только отправлять себе в рот кусочки мяса, но и периодически прихлёбывать пиво из кружки. – Невероятно пёстрая и богатая культура, я бы сказал. Одни и те же обычаи могут сильно отличаться у нескольких социальных микрогрупп и даже между этими их деревьями-небоскрёбами существует постоянный культурный обмен. Вы знали, например, что обитатели Хлюпи могут целыми Древесными Домами собираться на нейтральной территории и устраивать многомесячные фестивали лишь для того, чтобы поделиться рецептами похлёбки из водяных лилий?

– Многомесячные? – Фигаро недоверчиво приподнял бровь, косясь на Терентия самозабвенно вылизывающего свою тарелку.

– Да. Они живут долго, очень долго. Я там встречал старцев, которые помнили ещё кочевые племена, рыскавшие в тех землях около трёх тысячелетий назад. А учитывая огромную популяцию, дикую смесь разумных биологических видов и Абажей напрямую управляющих эволюцией своих подопечных через генетические модификации... – Артур только развёл руками.

– Вот оно что. – Фигаро щёлкнул пальцами. – Кажется, я понял, почему вы в своей обычной манере не принялись противоречить куратору Ноктусу, когда он высказался насчёт культов. Думаете, они там могут быть?

– Там их может быть миллион. – Старый колдун пожал плечами и, убедившись, что Терентий закончил трапезу, превратил сотворённую для него посуду обратно в первозданный эфир. – Какие угодно: культы поклонения сковородкам, культы Пожирателей Внешних Сфер, культы макарон с котлетами – придумывайте сами... Чёрт, эти ваши чехлы с удочками занимают все верхние полки, не считая багажных сеток. Не то чтобы я любил спать на верхних полках; я, как и любой адекватный человек, это дело терпеть ненавижу, но всё же. Я думал, вы охотой увлекаетесь.

– Охотой на Хлюпи заниматься опасно. – Следователь, наконец, прикончил жаркое, налил себе ещё пива и теперь медленно потягивал его, наслаждаясь объятиями свалившейся на него сытой неги. – Грохнешь какую-нибудь ящерицу, а она разумная, да ещё и семейная, да ещё и чиновник какой-то там. Вот я бы, к примеру, не хотел, чтобы в меня зарядили дробью по пути на службу. Другое дело рыбалка: знай себе сиди на бережке да следи за поплавками. Или за ловушками. А раколовки так это вообще отдельная песня. Там главное – приманка. Если, допустим, использовать лягушку...

Щёлкнули пружины, и под маленькими зелёными плафонами вспыхнули тусклые огоньки – газовое освещение. Сколько вагонов в Королевстве всё ещё освещалось газом – сто? Двести? Электричество ворвалось в повседневную жизнь словно ураган: электрические лампочки, электрические двигатели, электросварка, электрические коробки Жульена которыми так модно было лечить судороги и меланхолические расстройства всего-то год назад, электростанции, в конце концов! Одна, две, десять электростанций, электростанции угольные, водяные, ветряные, где мельничные крылья вращали не жернова, а медные катушки, и вот уже в Столице народ ворчит, что цены на электричество просто неимоверные и что половина серебряка за сто электросильных часов это жуть как дорого, а колдуны что-то там такое изобретают самогреющее и самопарящее, а кое-кто уже косо посматривает на энергию деления атомных ядер – с ума можно сойти! Но сейчас, в этом старом купе, где выцветшие занавески на окнах напоминали розовые носовые платки, а из-под кожаной обивки диванчиков лез конский волос рожки газовых ламп смотрелись неожиданно уютно и к месту.

За окнами вагона теперь расплескалась кромешная тьма, в которой то и дело появлялись загадочные огоньки. Вот костёр у озера – видно отражение огня на водной глади – ну, это, понятно, или рыбаки или плотогоны, а, может, и просто студенческий табор остановился на ночёвку. А вот большой костёр на плоской лысине далёкого холма – кто-то там проводит ритуал: то ли общается с духами, то ли призывает нечто из-за границы Сфер, а, может, просто «ворожит на добрый ветер». Но кто? Зачем? Загадка.

У Фигаро по спине пробежали приятные щекочущие мурашки; следователю всегда нравились всякие тайны и загадки, правда, с одним обязательным условием: эти самые загадки не должны были быть слишком опасными.

«Вот только получается, увы, как правило, наоборот, – подумал он, раскладывая на столе свой курительный набор: трубку, латунные лопаточки для чистки деревянной чаши, ершики для чубука и жестянку с табаком, – жизнь мне подбрасывает такие опасности, что только дух переводить остаётся. Позже, когда чудом копыта не откинул... А вот огонёк странный, вообще непонятный: зеленоватый, мигающий и, кажется, движется. Кто это? Или что? Кто знает... И поэтому страсть как интересно. Решено: закончим с делами на Хлюпи – притащу Артура в эти места. Возьмём с собой палатку, удочки, все мерлиновы чудо-приборы, какие только тот захочет, захватим Гастона, который у Матика теперь личным колдуном заместо Метлби... чёрт, да даже Сальдо можно взять. Он хоть и зануда, зато в рыбалке разбирается и спиннингом щуку таскать горазд... Кстати, о чертях: где это Терентий?.. А, вот он: задрых на багажной сетке. Ишь, скрутился на моём чемодане что твой кот... Ух ты! А это ещё что?!»

У окна пролетел вихрь огненный искр, точно несколько звёзд сорвались с тёмного неба и решили проветриться, прогулявшись вдоль рельсов. Фигаро почувствовал характерное покалывание в кончиках пальцев... а затем огни, весело искря, покружили за окном, точно подмигивая, и с треском растворились в ночи.

– Это ещё что было? Артур?

– М-м-м? – Старый колдун был занят тем же, чем и следователь: набивал свою трубку из слоновой кости. – А, вы про огоньки... Чёрт его знает. Какая-то Другая активность. То ли духи, то ли некий неизученный вид спрайтов... Пф-ф-ф-ф... Хороший табак у вас, Фигаро, однако!

– Ясен пень, что хороший, вы же мне его и дарили... Иными словами, вас не волнует внезапная встреча с неизученным видом Других?

– Нет, Фигаро, – Мерлин с улыбкой пыхнул ароматным дымком, – не особо. То есть, по-человечески мне, понятно, интересно, да только все опасные Другие уже давным-давно изучены, каталогизированы и описаны в во-о-о-от такенных монографиях. Именно потому, что они опасные, а, значит, нужно знать, как с ними бороться, да как их изводить. А всякой мелкой Другой ерунды – дык её как пыли под кроватью. Изучать каждое такое чудо природы – жизни не хватит. Поэтому я особо не напрягаюсь: ну, летят себе и пусть летят. Абы нас не трогали.

– Так, получается, великому Мерлину тоже близка позиция созерцателя?

– Иногда. Это полезно для мозга. Слишком много деятельности это стресс, стресс это невроз, а невроз – прямая путёвка в психушку. Оно мне надо? Оно мне не надо... Так-так, стоп! Не жлобитесь, у вас этого табака ещё две жестянки...