Почти месяц прошел с того дня, как я оказалась в этом доме. Странно, но размеренная жизнь, пусть даже опальной, герцогини начинала мне нравиться. Никакой утренней спешки, никаких душных вагонов метро, забитых хмурыми людьми, вечных очередей в магазине и наспех приготовленных ужинов. Теперь мои дни текли неторопливо, наполненные в основном приятными моментами: работой в саду с Винсом, чтением книг и рукоделием.

Единственное по чему я скучала — это мои ученики. По их звонким голосам, любопытным вопросам, даже по извечной проблеме с дисциплиной на последних уроках. Впрочем, мои учительские навыки могли пригодились и здесь: недавно я обнаружила, что Грейс не умеет читать. Это выяснилось случайно, когда я попросила её принести определенную книгу, а она долго перебирала тома, пытаясь найти нужный по цвету обложки.

Мысль о том, что такая смышленая девушка лишена возможности читать, не давала мне покоя. Я уже несколько дней обдумывала, как лучше попросить у герцога разрешения обучать её грамоте. Нужно было выбрать подходящий момент и правильные аргументы, возможно, упомянуть, что умение читать сделает Грейс более полезной служанкой, способной разбирать письменные распоряжения.

Мне никак не удавалось найти повод, чтобы начать нужный разговор, так как мы почти не общались. Обычно он приходил после ужина, устраивался в кресле у камина со стопкой документов и погружался в работу, не обращая на меня никакого внимания. В обычное время меня это нисколько не смущало. Наоборот, радовало, что я могу спокойно шить или читать в тишине без необходимости поддерживать разговор.

Сегодня вечером я была твердо намерена заговорить об этом, если он придет, но все пошло не по плану с самого начала. В этот вечер я занималась переделкой одного из старых платьев: сшивала детали раскроенные Грейс. За окном уже стемнело, и свечи в канделябрах отбрасывали на стены причудливые тени.

Когда герцог вошел, я подняла голову, отрываясь от шитья. Он скользнул равнодушным взглядом по моему лицу и, не поздоровавшись, положил что-то на столик рядом со мной. Письмо. Вскрытый конверт подписанный рукой леди Уилмор.

— От вашей матери, — холодно произнес Родерик.

— Вы читаете мои письма? — в моем голосе прозвучал невольный укор.

— Я читаю всё, что приходит в мой дом, — он произнес это таким тоном, словно удивлялся самой возможности сомнений в его праве.

Я развернула письмо. Леди Уилмор беспокоилась о моем долгом молчании, интересовалась, как я устроилась в новом доме, писала, о том, что очень скучает. В конце она выражала надежду навестить меня в ближайшее время.

Я подняла глаза на герцога.

— Чего вы от меня хотите?

— Напишите, что пока слишком заняты обустройством на новом месте и не можете принимать гостей.

— Значит, — я почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, — вы печетесь о собственной репутации и не хотите, чтобы в свете судачили о том, как вы держите жену взаперти, и ради этого я должна лгать матери?

Написать такое письмо не составило бы особого труда, но меня останавливали две вещи. Во-первых, почерк: я была уверена, что мой резкий учительский почерк сильно отличается от изящных завитушек настоящей Розали. А во-вторых… меня просто возмущала эта царственная самоуверенность, с которой герцог раздавал указания, даже не сомневаясь, что все вокруг должны безропотно им следовать.

— Послушайте, — я положила письмо на столик и вернулась к шитью, — если для вас так важно сохранить лицо в этой ситуации, почему бы вам самому не написать ответ? В конце концов, это ваше решение — не пускать на порог собственную тещу.

Его глаза опасно сузились.

— Это не обсуждается. Либо вы напишете письмо с отказом, либо я запрещу вам любую переписку.

— Что ж, запрещайте, — я чуть пожала плечами. — Мне всё равно нечего написать о своей жизни здесь, что не бросило бы тень на вашу безупречную репутацию.

Он на мгновение замер, явно не ожидав такого ответа. Затем его лицо потемнело от гнева.

— Прекрасно. В таком случае вы лишаетесь не только переписки, но и прогулок в саду.

Вот теперь я вздрогнула, и от неловкого движения игла глубоко впилась в палец. Сад… За последние две недели он стал для меня настоящим спасением. Физическая боль смешалась с душевной, и к глазам непрошенно подступили слезы. Я поднесла уколотый палец к губам, останавливая выступившую кровь. Этот момент дал мне несколько секунд, чтобы справиться с предательской слабостью.

— Знаете, ваша светлость, — наконец проговорила я ровным голосом, — унижение того, кто и так уже в вашей полной власти, не делает мужчину сильнее. Даже в тюрьмах заключенным полагается время на прогулки… — я помолчала, разглядывая вновь набухающую капельку. — У вас есть титул, состояние, положение в обществе — практически безграничная власть. И то, что вы находите удовольствие в том, чтобы раз за разом причинять боль женщине, которая не может дать отпор… это добавляет множество любопытных штрихов к вашему психологическому портрету.

— И что вы надеетесь этими псевдоинтеллектуальными рассуждениями добиться? — его голос сочился холодной насмешкой, но что-то в выражении лица дрогнуло, словно мои слова задели какую-то незащищенную струну. — Изменить мои решения? Заставить проникнуться жалостью к вашему положению?

— Нет, — я аккуратно промокнула кровоточащий палец платком, наблюдая, как алое пятнышко расплывается по белой ткани. Боль от укола уже утихла, но я продолжала рассматривать платок, избегая его взгляда. — Просто делюсь наблюдениями. Что вы с ними сделаете — решать вам.

Повисла долгая, тяжелая пауза. В камине потрескивали поленья, где-то за окном прокричала ночная птица. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, но упорно не поднимала глаз, словно на белом батисте с капелькой моей крови было написано что-то невероятно важное. Возможно, он ждал, что я начну умолять или оправдываться. Или разрыдаюсь. Но я молчала.

— Можете гулять в саду, — наконец процедил он сквозь зубы, и в его голосе звучала плохо скрываемая досада, словно его раздражала собственная уступка. — Но письма писать не смейте.

Он резко отвернулся и сел на своё привычное место у камина. Но на этот раз в его движениях не было ни обычной грации, ни подчеркнутой расслабленности. Жесты выдавали напряжение, которое он безуспешно пытался скрыть. Герцог взял в руки стопку документов, встряхнул их с таким усилием, что они угрожающе зашуршали, и проговорил, не глядя в мою сторону:

— Раз уж в вас неожиданно проснулся столь проницательный мыслитель, надеюсь, на завтрашнем банкете вы проявите не меньшую рассудительность. Хотя бы для того, чтобы не опозориться самой и, заодно, не утянуть меня за собой.