— Колян! — позвал я, вытаскивая кофе и специи: — Открывай окно!

— Ага…

— Неужели душно? — удивился лисёнок.

— Погоди. Сейчас всё увидишь.

Открытое окно мне нужно было не для проветривания, а для холода. Ноябрьского, сырого… С запахом мокрого асфальта и близкого снега. Я стоял у распахнутой створки, вдыхал этот воздух и думал: вот с этого и начинается любое воспоминание. С погоды и температуры на улице.

Человек может не запомнить сам по себе вкус. Но он отлично запомнит ощущение! Что сперва было холодно, а потом стало тепло. Что руки замёрзли, а потом их отогрели чашкой.

— Тёма. — строго произнёс я, не оборачиваясь: — Скажи мне честно. Ты откуда родом?

— Из Ногинска. — растерялся лисёнок: — А вам зачем?

— А ты, Кира?

— Я отсюда. Из Балашихи. Всю жизнь провела здесь. Даже никуда особо не выезжала.

— В людях хорошо разбираешься?

— Ещё бы! Мы — официанты, обязаны разбираться в людях и визитёрах. Наша работа заключается не в том, чтобы просто выносить еду. Мы обязаны чувствовать настроение! Посоветовать ту или иную позицию. Ведь если мы не попадём в настроение, то гость уйдёт разочарованным и вряд ли вернётся. Иными словами — мы зарабатываем на чужих эмоциях.

— Образцовый ответ. Выгляни в зал. Посмотри на ту парочку и расскажи всё, что чувствуешь.

Кира выглянула через щёлку служебной двери.

— Ей лет сорок пять. Ему — примерно столько же. Обручальные кольца. Она в пальто, которое не снимала весь вечер… Мне кажется, что ей тут неуютно, и она собирается уходить. Он два раза брал её за руку. — волчица вдруг осеклась и смущённо прижала ушки: — Простите. Я не сталкер-маньяк… Это профессиональная деформация…

— Не извиняйся. — я закрыл окно: — Ты только что дала мне всё необходимое.

— Дерек, ты чего задумал? — Колян вытер руки полотенцем.

Подойдя к столу из нержавейки, я отодвинул в сторону коробку с промышленными пельменями. А на освободившееся место я выложил всё, что нашёл.

Мука. Яйца. Молоко. Сливочное масло. Стручок ванили. Сушёные грибы. Копчёная паприка. Бутылка нераспечатанного оливкового масла. Пара увядших морковок, три луковицы, кусок сельдерея, который ещё можно было спасти. И на самом дне морозилки, за брикетами пюре — я нашёл сокровище! Пакет замороженной чёрной смородины. Домашней! С кривой наклейкой, подписанной от руки: «смородина, авг.».

— Это Господина Опилкина. — тихо произнесла Кира, глядя на пакет: — Он всегда сам ягоду замораживал. Говорил, что покупная — как пластик. А своя — как натуральный продукт.

— Отлично! Значит, работаем с натуральным продуктом. — я положил пакет отдельно, как будто это была реликвия.

— И что мы, всё-таки, делаем? — Тёма подошёл ближе, и я заметил, как он машинально вытер ладони о фартук. Хороший знак. Руки помнят профессиональные поварские жесты, даже если месяц греешь пельмени в микроволновке.

— Как я уже говорил, мы будем делать свою вариацию «Воскресного утра». Но она будет состоять из трёх компонентов. — я загнул палец: — Первое: горячий напиток. Не чай из пакетика. Что-то такое, от чего человек, наконец-то, снимет пальто. Второе: горячее блюдо. Простое. Из того, что есть… Но сделанное реально вкусно! Без всех этих полуфабрикатов. И третье… — я взял в руки стручок ванили, размял его между пальцев и поднёс к носу. Запах ударил сразу. Такой тёплый, сладко-древесный, с ноткой чернослива. Настоящая ваниль! А не какая-то дешманская эссенция из сетевого магазина: — Третье — десерт. Он вернёт им нечто такое, о чём они давно забыли.

— А что именно они забыли? — спросил Хуан, стоя на задних лапках и придерживаясь за передний край столешницы.

— А вот это, друг мой, самое интересное. — усмехнулся я: — В отборочном туре на первой дуэли нам с соперником выпала крайне специфическая тема. Чай… Прикинь? Но не как напиток, а как основной ингредиент в блюде. Тогда одна потрясающая девушка показала мне ещё один путь. Рассказывать блюдом не то, что хочу я. А то, что хотели бы увидеть те, кто это самое блюдо попробуют. И сейчас мы сделаем ровно тоже самое.

— Так это же лотерея…

— Нет. — я отрицательно покачал головой: — Это ремесло. Есть вещи, которые помнят почти все. Не потому, что мы одинаковые, а потому, что детство у большинства собрано из одного набора. Кисель. Молочная пенка. Оладьи. Ягоды с сахаром, растёртые в кружке. Хлеб с маслом и солью. Нам не надо угадывать конкретную бабушку. Мы бьём в огромную область, где эта бабушка в теории может присутствовать. Иначе говоря — мы задействуем общий культурный код.

Колян тихо присвистнул.

— Как боженька смолвил!

— Я сейчас смолвил, как человек, который прочитал слишком много книжек по теории кулинарии. — я развернулся к плите: — Тёма! Лови задачу. Су-вид ставим на шестьдесят пять градусов. Найди мне четыре самых хороших яйца из тех, что есть. Без трещин! Гладких. Проверь на свежесть в воде: лежит на боку — берём, встало вертикально — выбрасываем.

— Есть, шеф! — лисёнок взял со стола упаковку.

— Кира, ты в зале. Твоя задача — не дать им уйти. Извинись и скажи, что кухня просит прощения за качество и хочет сделать комплимент от заведения. Бесплатно. Скажи, что это займёт двадцать минут. И принеси им хлеба.

— У нас только тот, разогретый…

— Тогда не приноси. Лучше ничего, чем ЭТО… — я щёлкнул второй конфоркой: — Скажи, что хлеб будет свежий. Через пятнадцать минут.

— Свежий⁈ — Кира округлила глаза.

— Мука есть. Правда, дрожжей нет, но это не беда. Возьмём соду и… — я заглянул в миниатюрный холодильник: — Кефир. Просроченный на день, но для лепёшек в самый раз. Колян, на тебе хлеб!

— Есть! — Колян хрустнул костяшками: — Лепёшки на сухой сковороде?

— На сухой чугунной. С пузырями. И смазать топлёным маслом с чесноком и копчёной паприкой. Только чеснок не тереть. Раздавить плоскостью ножа, прогреть в масле и вынуть. Нам нужен запах, а не горечь.

— Понял. — он уже сыпал муку в чашу.

Хуан тяжко вздохнул и произнёс из-под стола:

— Я даже не буду спрашивать, зачем я в этом участвую… Но ладно! Чёрт с ним. Что мне делать?

— Ты будешь молоть грибы. — ответил я.

— Чем⁈

— Там кофемолка. Она чистая. Я уже проверил. Ей никто не пользовался с прошлой эпохи.

— Принял!

И тут кухня, наконец-то, ожила. Прям по настоящему! Как в нормальном заведении.

Честно, я не могу объяснить, как это происходит. Просто есть момент, когда группа случайных существ внезапно становится бригадой. И это без команды: «начали». Это происходит само, где-то на третьей минуте, когда один тянется за сотейником, а второй уже не глядя протягивает ему этот самый сотейник.

Зашипело масло. Заскрипела кофемолка. Загудел термостат, разгоняя воду в гастроемкости. Тёма, высунув от старания язык, опускал яйца в воду одно за другим — аккуратно, как боевые гранаты. Колян хлопал ладонью по тесту. А я занялся бульоном.

Правильный аромат появился на четвёртой минуте.

Сначала — жареный лук. Я поставил его обжариваться с морковью и сельдереем на сливочном масле. Медленно, на среднем огне, не торопясь, пока в воздухе не начала ощущаться эта сладковато-золотистая нотка. Потом добавил грибной порошок из кофемолки, и аромат стал ещё более глубоким. С нотками лесного и осеннего. Затем влил воду и оставил тихо кипеть.

— Ты что? Варишь суп? — удивился Колян.

— Грибной бульон. Он у нас поучаствует сразу в двух моментах нашего аналога «Воскресного утра».

— Я вот всё понять не могу… — Тёма повёл лисьими ушками: — Почему мы хотим подать именно это блюдо? Сейчас не утро… И даже не воскресенье.

— Воспоминания. Мы готовим не блюдо Господина Опилкина, а лишь хотим передать его суть. Возможно, когда увидим, что именно у нас получилось, мы и название сменим.

— Ладно…

Через пять минут Кира влетела на кухню с горящими глазами:

— Они сняли пальто!

— Хорошо. — улыбнулся я: — Значит, аромат дошёл до зала.

— Дерек, там… там ещё двое зашли! С улицы! Сказали, что-то невразумительное. Но вроде шли мимо и уловили аромат. Спросили, у нас ли готовят или это по соседству… Представляешь?

— Сколько всего гостей в зале?

— Четверо. — Кира прижала ладони к щекам: — Четверо, Дерек! А время к закрытию.

— Ну… Вообще-то, у нас ещё почти три часа в запасе.

— Я к тому, что обычно ресторан пустовал за четыре, а то и за пять часов до закрытия! Но сегодня… Это успех!

— Пока слишком рано делать выводы. Тёма! — позвал я: — Ещё четыре яйца. Колян! Нужно больше теста.

— А как же Антон и Ника? — спохватился Колян.

— Антон и Ника — потом. — я добавил щепотку соли в бульон, а затем снял пробу.

Не хватало вкуса… Как будто, слишком пресно. В таких случаях помогает естественная кислота. Я достал пакет со смородиной, отсыпал горсть, растёр три ягоды в ладони и бросил в бульон. Это было необходимо для того самого тонкого острого укола, который вытаскивает грибы из тени: — За Нику говорить не буду, ибо мне показалось, что она не самый заинтересованный собственник. А вот Антон придёт сам. К сожалению, я таких за свою жизнь много повидал.

— Лучше бы он не приходил… — с грустью вздохнул Тёма.

— Почему? — удивился я.

— Он строгий. И очень не любит самоуправство…

— Слушай. Если бояться — то можно забыть о возвращении прежней «Молекулы». Скажу честно — если бояться, то можно забыть, вообще, обо всём на свете! Даже о собственных мечтах. Я хочу, чтобы Антон пришёл. Чтобы он возмутился. Чтобы застал нас в момент работы.

— И выкинул нас отсюда к чёртовой бабушке! — хмыкнул Хуан.

— И увидел, что он всё это время… гробил свой собственный бизнес! Уничтожал его своими же собственными решениями прямо в микроволновке. Скандал или нет — это уже не важно. Главное — показать, как всё это может работать.

И «воротило» ресторанного бизнеса действительно не заставил себя долго ждать.

Служебная дверь распахнулась, и хорёк в золотых цепях застыл на пороге. Он смотрел на выключенные микроволновки. На горящие конфорки. На меня в чужом фартуке. На Коляна, у которого мука была до локтей. На енотовидного пса, стоящего на задних лапках у кофемолки.

Хуан очень медленно опустился на четыре лапы и жалобно тявкнул.

— Что здесь происходит⁈ — с ужасом и возмущением воскликнул Антон, после чего подошёл ко мне.

— Готовим. — спокойно ответил я.

— Кто вам разрешил⁈

— Вы.

— Я⁈

— Ага. Здесь всё для нас. Ваши слова?

— Да какого хрена⁈

— Такой взрослый, а за словами не следите? — произнёс я, не отрываясь от сотейника: — Уберите руку от конфорки. Обожжётесь.

Антон машинально отдёрнул руку и от этого разозлился ещё больше.

— Вы, вообще, кто такой⁈ — зарычал хорёк, сжимая кулаки с золотыми кольцами: — Я вызываю охрану! Я вызываю полицию! Вы вломились на производство! Это… это уголовка!

— Меня зовут Дерек. Я студент Харитоновки. — я наконец повернулся к нему: — А это — Николай Смирнов. Он оттуда же. Мы сейчас доготовим четыре порции, отдадим их в зал и уйдём. Счёт за продукты я оплачу. Всё, что мы взяли, стоит рублей триста по закупу. Я оставлю пятьсот, чтобы вы не сомневались.

— Да мне плевать на триста рублей! Вы понимаете, что вы делаете? Вы лезете в чужой бизнес!!! На ЧУЖУЮ КУХНЮ!!! Ещё и с животным!!!

— Чем вам помешал наш пёс⁈

— Да он же… ВОЛОСАТЫЙ!!! Сейчас всё тут залиняет!

— Кто бы говорил. — обиженно фыркнул Хуан.

— ОБОРОТЕНЬ!!! ЗАРАЗНАЯ ТВАРЬ НА КУХНЕ!!! Всё… Я звоню ментам!!! Артём! Ты чего стоишь⁈ Беги к коммуникатору!!!

— Понимаю вашу реакцию. — кивнул я: — А теперь и вы поймите одну вещь. У вас в зале четверо гостей. Двое пришли только что, потому что почувствовали аромат с кухни. Не увидели баннер «бизнес-ланч двадцать девять рублей». Не прочитали отзыв в сети. Просто почувствовали аромат жареного лука через закрытую дверь. — я показал ложкой в сторону зала: — Вот это — реклама! Она бесплатная. Она работала три года при Опилкине! Но перестала работать в тот самый день, когда вы поставили сюда четыре ящика, которые совершенно лишены какого-либо аромата. Вместо «живой» пищи ваши специалисты начали подавать полуфабрикаты. Это не готовка. Это АБСОЛЮТНОЕ ничто!

Антон открыл рот. Шерсть на его хорьковой мордочке распушилась, а длинные усы вытянулись вперёд.

— Это… это пустая демагогия.

— Это физика. — я вернулся к плите: — Микроволновка греет изнутри. Она не даёт реакции Майяра. Нет корочки — нет летучих ароматических соединений. А вы, как ОПЫТНЫЙ ресторатор, должны понимать один важный факт. Нет запаха — нет прохожего, который зашёл. Вы можете сколько угодно не верить в душу, атмосферу и кредо ресторатора. Но в химию поверить придётся. Она вам деньги приносит.

Хорёк обнажил клыки, но затем беспомощно закрыл рот.

Кухня погрузилась в тишину, которой мешал разве что гул «КитПрофовского» термостата.

И тут за спиной Антона появилась Ника.

Она не кричала и не ругалась. Казалось, что ей в этой жизни, вообще, всё фиолетово.

Лисица оглядела кухню ледяным взглядом, потом посмотрела на мужа, а затем на меня.

— Двадцать девять рублей. — холодно произнесла она: — Это цена, при которой человек заходит. Ваш запах жареного лука — это цена, при которой он не уходит. Вы это хотите сказать?

Это был первый момент за весь вечер, когда внутри меня вспыхнул ма-а-а-а-алюсенький огонёк надежды и я подумал: «А может, тут не всё потеряно».

— Именно это. Вы затащили людей внутрь и потеряли их на входе. У вас нет проблемы с маркетингом, как таковым. У вас проблема с тем, что происходит после того, как этот самый маркетинг сработал. Цена приятная, но… За что именно? Понимаете?

— У нас проблема с закупом. — жёстко произнёс Антон: — Свежее — это списания! Это порча. Это повар, который умеет с этим работать и стоит как два администратора! Это минус двадцать тысяч в месяц, как минимум. Мы считали! И это без учёта продуктов…

— Плохо считали. — я снял с огня сотейник: — Вы посчитали расходы. А выручку?

— Выручка упала, потому что рынок…

— Выручка упала, потому что вы уволили причину, по которой сюда ехали люди из Москвы. — я поставил сотейник на деревянную доску: — Кира, тарелки. Тёма! Яйца из воды. Аккуратно. Шумовкой. Не разбей!

— Я не разрешал! — рявкнул Антон.

— Антон. — строго произнесла Ника.

— Что⁈

— Замолчи.

Хорёк захлопнул рот. Лисица прошла на кухню, остановилась у стола, и скрестив руки, холодно произнесла мне:

— Показывайте.

— Итак… Вот что я сделал на вашей кухне из остатков. Первое — грибной бульон. Прозрачный, тёмно-янтарный, крепкий, с длинным послевкусием. — я процедил его дважды через сложенную вчетверо марлю. Тёма нашёл её в аптечке. Чистую! И даже не распакованную: — Подавать я его решил не в тарелке, а в чашке. Именно в чашке. Потому что человек, которому холодно, берёт чашку двумя руками, и это движение старше нас всех. Это движение из далёкого детства! Из бабушкиной кухни. Понимаете?

— Хм-м… — лисица одобрительно кивнула.

— Второе — яйцо. У вас здесь столько техники, а вы даже не удосужились ею воспользоваться по назначению. Кстати, почему не продали?

— Да было бы кому… — с грустью вздохнул Антон: — Все нос воротили! Мол, зачем? Мы и с обычной техникой справимся… А это всё — без белого халата и использовать нельзя. Кретины!

— Ладно. Вернёмся к теме яйца. Су-вид. Шестьдесят два градуса на пятьдесят минут. Однако у меня не было такого времени, поэтому я поднял до шестидесяти пяти и держал двадцать минут, зная, что желток будет чуть плотнее идеала. Но это ничего. Идеал сегодня не главное. — я аккуратно разбил яйцо над чашкой с бульоном, и белок повис в жидкости лёгким облаком, а ярко-оранжевый желток лёг на дно.

— Погодите… — хорёк щёлкнул пальцами: — Я вспомнил! Харитоновка — это же крутая шарага для детишек аристо? Да?

— Не «шарага», а элитная кулинарная академия, которая взращивает не просто шеф-поваров, а будущих богов кулинарного Олимпа. — поправил Колян с видом, будто ему уже строят храм, где-то в Афинах: — Выпускники Харитоновки кормят Императора, всю политическую верхушку, знать и высших купцов Российской Империи! А также простых людей по всему земному шару.

— Ох… Извините. Просто… Я немного в шоке с происходящего. И до сих пор не могу понять, зачем вам всё это? Вы родились с серебряной ложкой во рту. Печёте там свои элитные кексы для таких же, как вы сами. На кой-вам сдался наш ресторан?

— Ваш ресторан? Вы смеете называть ЭТО словом «ресторан»? — усмехнулся я: — Знаете, был один барсук, который решил подарить людям счастье через приятные воспоминания. И для этого он собрал всё необходимое оборудование. Нанял специалистов. Выкупил здание. Но судьба-злодейка отобрала его жизнь. И потом пришли два… Кхм… «Бизнесмена», которые мало того, что изо всех сил пытаются убить это заведение. Так ещё и ЗАСТАВЛЯЮТ подавать своих поваров заморозку. Микроволновки… ГОСПОДИ-БОЖЕ!!! Микроволновки, Антон… Это главные убийцы любой ресторанной кухни. Они могут стоять в комнате для персонала. Могут стоять у вас дома. Могут стоять в дешманской забегаловке, где гостей кормят всяким мусором… НО ОНА НЕ ДОЛЖНА СТОЯТЬ В ДОРОГОМ РЕСТОРАНЕ МОЛЕКУЛЯРНОЙ КУХНИ, ДУРЕНЬ!!! Я пришёл поесть ЕДУ из РЕСТОРАНА. А мне подали долбанную кашу из испорченного бальзамика! А моему другу — так и вовсе сырники на уровне бл***ских «Чебупель»!

— Вообще-то, «Чебупели» классные… — тихо возразил Антон.

— ДОМА ИХ ЕШЬ! В ресторане должны подавать свежую еду! И то, что полуфабрикаты изготавливают с применением молекулярной кухни — это не значит, что вы имеете право их здесь подавать! Усёк?

— Угу…

— Продолжим. — улыбнулся я, как ни в чём не бывало: — Третье — лепёшка от моего друга, которого вы пытались отравить сырниками. Поглядите! Она вышла у него божественно. Пузыри, чёрные подпалины, хрусткая снаружи, мягкая внутри, смазанная топлёным маслом с паприкой. И обратите внимание на то, что Николай в последний момент бросил на неё щепотку крупной соли. Видите?

— Да. Очень красиво. — кивнула лисица.

— И четвёртое — десерт. У меня нет ни агар-агара, ни альгината в нормальном состоянии, ни лецитина. Есть лишь жидкий азот, сифон с двумя баллончиками, сливки, молоко, ваниль, сахар и пакет чёрной смородины, замороженной руками барсука в августе позапрошлого года. — я поставил молоко со сливками, разрезал стручок ванили вдоль, выскреб семена тыльной стороной ножа, бросил в молоко вместе со створками. Добавил сахар. Довёл почти до кипения и оставил настаиваться под крышкой.

Пока смесь настаивалась, я взял смородину. Не стал размораживать её полностью. Просто дал слегка отойти, чтобы кожица поддалась, и растёр ягоды в металлической миске ложкой с сахаром. Максимально легко и просто! Как в детстве, когда бабушка растирает ягоду с сахаром в кружке и говорит: «Вот тебе витамины, ешь».

От запаха у меня самого перехватило горло. Смородина — сумасшедшая ягода. Она пахнет не только собой, но ещё листом, дачей, летом, комарами и поцарапанными руками. И есть в этом аромате, какая-то зелёная резкость, которой нет ни в одном другом продукте на Земле.

— Господи… — прошептала Кира за моей спиной: — Так пахло, когда он готовил…

— Ага. — кивнул я: — В этом и суть.

Аромат — один из сильнейших возбудителей вкуса и воспоминаний. Бывает, когда просто почувствовал аромат озона после грозы и тут же вспомнил «то самое лето».

В общем, аромат — прямой катализатор ностальгии! Это должен помнить каждый кулинар.

Ванильное молоко я процедил, охладил в шокере до трёх градусов. Затем залил в сифон, зарядил и, как следует, встряхнул. Получилась ванильная пенка. Такая лёгкая, воздушная и тающая! Почти как в молочном коктейле.

И вот тут я сделал то, ради чего вообще стоило заходить на эту кухню.

А именно — взял дьюар.

Открутив тяжёлую крышку, я с нескрываемым восторгом наблюдал, как из горла пошёл белый холодный пар. Он повалил по столу вниз, как в старом кино про секретные технологии и заморозку. Тёма ахнул. Хуан отскочил и поджал хвост.

Взяв смородиновую массу, я протёр её через сито, чтобы убрать шкурки, ложкой набрал совсем немного и капнул в жидкий азот.

Капля упала, зашипела и закрутилась! Через несколько секунд я выловил её шумовкой. Идеальная тёмно-фиолетовая жемчужина, замёрзшая снаружи и жидкая внутри. Я сделал шесть таких на порцию.

— Собираем десерт следующим образом. На дно охлаждённой стеклянной креманки — ложка растёртой смородины с сахаром. Самой простой и самой честной. С крупинками! Сверху — ванильная пенка из сифона. Чтобы лежала высокой белой шапкой. И поверх — шесть чёрных жемчужин из азота.

— Что это? — тихо спросила Ника. Из её голоса пропал весь лёд: — Никогда не видела ничего подобного.

— Это называется «Август». — немного подумав, ответил я.

— И что должно произойти, когда его съедят?

— Чудо ностальгии! Поток воспоминаний.

— Интересно.

— Да! Сейчас вы увидите.

Отдавали всё вместе. Я нёс четыре чашки бульона, Колян — лепёшки, Кира — десерты, Тёма шёл сзади с приборами и трясся так, что ложки с вилками и ножами звенели, подобно музыкальным инструментам.

— Приятного аппетита! И простите за задержку. — мы поставили «Август» перед нашими немногочисленными гостями и отошли в сторонку. Теперь остается лишь наблюдать за реакцией.

Пара в возрасте, в которой женщина сперва не хотела снимать пальто, с удивлением посмотрели на комплимент от шефа. Мужчина взял чашку двумя ладонями и сделал глоток.

Он немного помолчал. Потом тихо произнёс, глядя на жену удивлёнными глазами:

— Помнишь… в Ярославле? Когда мы с поезда…

Женщина замерла с ложкой у рта.

— На вокзале… — произнесла она: — Там тётка продавала!

— Да. Из бидона. И я тебе свою отдал, потому что тебе очень понравилось…

Она рассмеялась… Так чисто и искренне, что у меня кольнуло сердце.

Потом дошли до десерта. Я видел, как женщина ткнула ложечкой в чёрную жемчужину. Как та лопнула. Как смородина растеклась по белой пенке… Фиолетовое по белому, словно чернила по молоку.

Она поднесла ложку ко рту… И вот тут по щекам женщины медленно покатились слёзы.

Без рыданий. Всхлипываний и прочих звуков. Она просто сидела и плакала, а муж гладил её по руке, и ничего не спрашивал. Потому что всё прекрасно понимал.

Вот она — легендарная незримая связь двух по-настоящему любящих людей. Когда каждый понимает друг друга без слов.

— У неё мама умерла в марте. — тихо произнесла Кира: — Я слышала, как они говорили, когда воду им выносила. Они сегодня с кладбища. Поэтому она в пальто сидела. Ей было всё равно, где сидеть…

У меня самого от этой новости, аж что-то сжалось внутри.

Вторая пара — молодые парень с девушкой, что зашли на аромат. Они не плакали, а просто очень быстро ели, изредка переговариваясь вполголоса. Судя по тому, что я увидел и услышал — китайцы.

— Хэй! — парень поднял руку и подозвал Киру к себе: — А… говорить на-английский? Спик инглишь?

— Простите, нет. Ноу. — смущённо опустив ушки, ответила волчица.

— Кхм… Мы с мой барсетка заходить сюда вчера. — парень широко улыбнулся: — Еда была… Как блю-ю-юхэ!!! Ртом гадить мой мяу-мяу. Когда мяу-мяу плохо. Живот. — он сделал круговое движение по своему животу: — Но сегодня… Классный жрачка! Я дать звезда своим родителям. Дать звезда свой друзья! Сегодня кул! Клас-с-с! Я сворачивать шея! Срань, как вкусно! Ями-ями, прышмандовка с пёсий ух!

— Очень приятно слышать.

— Завтра приходить к вам со своим говна динозавра!

— Простите… Что?

— Старый… Старый сморщенный! Говна динозавра! Рожать меня и мой барсетка на свет!

— А… Родители? Папа и мама?

— Еп! — закивал довольный парнишка: — Чудо! Срань, как хорошо! Прышмандовка с пёсий ух! Деньга! Деньга за ур-ур! Ходить! Голова качать! Хвост махать! Благодарность.

— Ничего не понятно, но очень интересно.

Парнишка выложил на стол деньги и добавил:

— Деньга за ур-ур! Ходить! Ходить, да? Голова качать! Хвост махать! Чай!

— Вам принести ещё чаю?

— Деньга за ур-ур! — парнишка не выдержал и вложил деньги в руку волчицы: — Чай!

— А-а-а-а… Чаевые?

— Еп! Чудо! Срань! Большая восторженный!

Парочка расплатилась, и низко поклонившись, поспешила к выходу.

Ника расположилась у барной стойки, и не мигая смотрела на всё это.

Антон стоял рядом с ней, и лицо у него было такое, будто ему объяснили, что всю свою жизнь он неправильно писал собственную фамилию.

— Это… — выдохнул он, наконец: — Это же… Странно! Одни ругаются. Вторые плачут. Это что же… У нас гость плачет в зале! Плохо это…

— Это лучшее, что может случиться с рестораном. — холодно ответил я.

— Почему⁈

— Потому что они вернутся. — я вытер руки о фартук: — Потому что человек возвращается не туда, где было вкусно. Человек возвращается туда, где почувствовал яркие эмоции.

Ника медленно повернулась ко мне.

— Сколько? — спросила она.

— В смысле?

— Себестоимость. Этих четырёх подач. Считайте вслух.

— Ну… Полноценный себес посчитать не смогу, ибо не знаю ваших расценок по зарплате и прочим тратам. Но если мы говорим про фудкост… — я прикинул: — Яйцо, молоко, сливки, сахар, стручок ванили, грибной порошок, овощи на бульон, мука, кефир, масло, смородина, азот, баллончик для сифона… Выходит тридцать рублей на порцию.

— Продажная цена такого сета в Москве — сто двадцать рублей. — констатировала Ника: — Здесь, в Балашихе — шестьдесят пять. Выходит, что наценка в два раза.

— У ваших разогретых пельменей наценка выше. — заметил я.

— У наших разогретых пельменей проходимость четыре гостя за вечер. — она посмотрела на мужа: — Антон. Четыре гостя. За вечер. В пятницу.

Хорёк дёрнул золотой цепью на шее, как будто она его душила.

— Ну и что ты предлагаешь? — огрызнулся он: — Вернуть всё? Так… Опилкина не вернёшь. Шеф-повара нет. Меню нет. Рецептов нет. Денег тоже нет!

— Рецепты есть.

Мы все обернулись.

Тёма стоял в дверях служебного входа, прижимая к груди толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Уши у лисёнка были прижаты, но смотрел он прямо.

— Что это? — спокойно спросила Ника.

— Это тетрадь Господина Опилкина. — Тёма сглотнул: — Её нашёл Стас… Наш бывший шеф-повар. Он сказал, что вытащил её из шкафа ещё августе, когда убирался в подсобке. А вчера отдал мне на хранение. Там все рецепты. Все техкарты. Все его записи. И… — он замялся: — И я ничего вам не сказал. Простите. Я знал, что вы её выкинете. Или продадите. Вы же весной весь инвентарь на продажу выставляли. Вот я и подумал, что…

Антон сделал шаг вперёд.

— Стас уже уволился… Но ты…. Скрывал. Собственность. Заведения.

— Да. — кивнул Тёма.

Он держался уверенно и не отступил. Я мысленно снял перед ним колпак. Семнадцать лет. Практикант. Стоит один против двух хозяев и не отступает. Из этого мальчишки явно выйдет толк.

— Дай. — Ника протянула руку.

Тёма вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

Она открыла тетрадь. Полистала. И я увидел, как её ледяное лицо впервые дрогнуло.

— Тут не только рецепты… — тихо произнесла она.

— А что? — Антон вытянул шею.

— Тут… — лисица перевернула страницу: — «Воскресное утро». Ниже: «Гость номер один — Владимир Петрович, приходит по субботам, любит, когда пахнет кофе, но кофе не пьёт, у него сердце. Делать безкофеиновый десерт, но с ароматом кофе». Дальше: «Сфера с апельсином. Апельсин — для Марины Игоревны. Она рассказывала, что в детстве апельсины были только на Новый год». — Ника подняла глаза: — Он записывал не блюда. Он записывал гостей.

И вновь в зале воцарилась тишина. Но на этот раз уже не от ужаса, а от осознания. Тёма принёс не просто тетрадку с рецептами, а саму суть заведения. То, ради чего все приходили именно сюда.

Господин Опилкин был не просто ресторатор с большой буквы. В первую очередь, он был максимально человечным. Существом с самым большим сердцем, какое только можно себе представить.

Ника закрыла тетрадь и очень тихо, ни на кого не глядя, произнесла:

— Мы купили это место, потому что раньше оно приносило огромные деньги. А также из-за того, что оно очень дешево продавалось. Мы посмотрели цифры. Мы увидели: помещение, оборудование, известное имя, лояльная база. Мы взяли кредит. — она тяжко вздохнула: — Мы не открывали эту тетрадь ни разу. Мы даже не знали, что она существует.

— Ника… — начал Антон.

— Мы год делали всё, чтобы это место умерло. — лисица, наконец, подняла на него глаза: — И знаешь, что самое обидное? Не то, что мы плохие. А то, что мы даже, как бизнесмены оказались никудышные. Мы взяли лучший актив в районе и своими руками обнулили его стоимость. Это не жадность, Антон. Это самая… банальная… глупость.

Хорёк открыл рот. И вдруг сдулся. Сел на барный стул, снял с уха коннектор и положил на стойку.

— Я не понимаю в еде… — расстроенно произнёс он: — Я, вообще, ничего не понимаю в еде. Я всю жизнь работал в логистике. Я думал, что ресторан — это, как склад. Приход, расход, оборот. Я честно думал, что, если сделать дешевле, придёт больше людей. Это же простая арифметика!

— Арифметика верная. — кивнул я: — Только вы посчитали не тот товар.

Он поднял голову.

— В смысле?

— Вы продаёте не еду. — я подтянул к себе стул и сел напротив: — Еду продаёт магазин. Там она дешевле, и это правильно. Человек идёт в ресторан не потому, что он голодный. Голодный человек ест дома. Ибо это выгоднее в десять раз. Человек идёт в ресторан за ощущением. За тем, чтобы полтора часа с ним обращались лучше, чем обычно, и чтобы он вышел оттуда чуть другим, чем зашёл. — я кивнул на плачущую женщину у окна: — Вот ваш товар. Не долбанные пельмени, которыми отравился «мяу-мяу» того китайца. А вот это!

— И как «вот это» посчитать в отчёте?

— Никак. — усмехнулся я: — Это считается в постоянщиках. Гость, которого вы тронули, приходит четыре раза в год и приводит с собой двоих. Гость, которого вы накормили за двадцать девять рублей, приходит один раз и потом предпочитает забыть дорогу к вашему заведению. Разница — не в чеке гостя. Разница в том, сколько лет живёт ресторан. И сколько лет о нём будут говорить. Ресторан — это не место, куда приходят просто набить желудок. Ресторан, это место, где гость испытывает эмоции. А пельменями из микроволновки вы хороших эмоций у гостей явно не добьётесь.

Антон долго молчал. Вздыхал, как будто внутри себя боролся с самим собой. Затем спросил:

— И что нам теперь делать?

Вот тут я и понял, что вечер удался.

Есть большая разница между: «докажи мне» и «что делать». Первое — стена. Второе — открытая дверь. Люди редко меняются от того, что им сказали правду. Люди меняются, лишь когда приходит осознание, что они РЕАЛЬНО ошиблись. Сбились с пути, и теперь утопают в болоте. Эмоциональном, финансовом, идейном… Это не важно. Главное — осознание проблемы! Иными словами: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Невозможно помочь тому, кто не принял свою ошибку.

— Первое. — я загнул палец: — Бл***кие микроволновки! Их срочно на склад. Не выбрасывать и не продавать! Ибо они могут пригодиться сотрудникам. Но с линии убрать! Все четыре.

— Хорошо.

— Второе. Баннер с бизнес-ланчем снять СЕГОДНЯ ЖЕ! Он у вас висит поверх старой таблички. Табличка под ним — латунная, с гравировкой. Я видел край. Отмойте и оставьте. Это стильно и красиво.

— Сделаем.

— Третье. Вывеска. Половина букв не горит. А это… — я посмотрел хорьку прямо в маленькие блестящие глаза: — Самое отвратительное и дешёвое мразотство в ЛЮБОМ заведении! Индикатор того, что хозяевам ПЛЕВАТЬ на гостей! Люди читают «МОЛ-УЛА» и делают вывод обо всей вашей кухне. И они, сука, правы! Ибо вывод верный.

Антон достал блокнот и начал записывать.

— Четвёртое. Меню. — я кивнул на тетрадь в руках Ники: — Не всё сразу. Не сто двадцать позиций! Когда в меню сам чёрт ногу сломит — это говорит о том, что на кухне работают жопорукие дегенераты, которые НЕ УМЕЮТ ГОТОВИТЬ! Никаких картинок с едой! Это удел узбекских кафе и срани, которая именует себя «бистро», упаси Господь…

— А что не так с бистро? — поинтересовалась лисица.

— С бистро всё очень даже так. Я же говорю про заведения, где руководство насмотрелось фильмов про французскую кухню и теперь по-быстрому пытается спародировать то, что ВЕЛИКИЕ шефы создавали столетиями.

— Понятно…

— По поводу блюд. Возьмите пять! Пять блюд из тетради Опилкина, которые вы сможете делать идеально каждый день. Одно из них — «Воскресное утро», потому что его помнит вся Балашиха. И честно напишите в меню: «по рецепту основателя». Не «авторский десерт от шефа» с бл***кими сырниками из коробки! Выкиньте все эти ублюдские полуфабрикаты!!! Гости не идиоты. Они чувствуют, когда им врут.

— А шеф? — спросила Ника: — Пять блюд из этой тетради — это су-вид, сферификация и азот. А у нас на кухне практикант и посудомойка.

И тут я услышал, как Тёма шумно вздохнул.

Обернувшись на звук, я увидел очень милую картину. Лисёнок стоял, вцепившись в фартук, и смотрел на меня с таким отчаянным «ну скажи, ну скажи», что мне стало смешно и одновременно как-то очень тепло на душе.

— У вас на кухне. — ответил я: — Есть парень, который месяц грел пельмени и при этом от скуки проверил термостат, дьюар и сифон. Который спрятал тетрадь, потому что понимал её ценность, когда хозяева оказались слепыми бестолочами. И который сегодня за двадцать минут ни разу не переспросил меня дважды.

Тёма стал красным до кончиков ушей.

— Ему семнадцать. — холодно подметила Ника.

— Ему семнадцать, и он учится в кулинарном техникуме. Через три года ему будет двадцать. — я пожал плечами: — Шефа вы себе не купите. Сами же сказали, что у вас нет денег. Но шефа можно вырастить! Это дешевле и надёжнее. Только для этого — его надо перестать держать у микроволновки.

— А кто его научит?

— Для начала — тетрадь. — я кивнул на клеёнчатую обложку: — Дальше… — я вздохнул, потому что понимал, во что сейчас себя втягиваю: — Дальше я поговорю с одним человеком. Его зовут Рубен. Он держит «Шашлычок» и знал Опилкина лично. Уверен, он приедет и посмотрит вашу кухню. Не как конкурент. А как дружелюбный сосед.

— А вы? — спросила Кира. Волчица стояла с пустым подносом. Уши у неё были подняты вертикально, и хвост ходил из стороны в сторону так, что задевал спинку стула.

— А я студент первого курса. — честно ответил я: — У меня пары, зачёты, дуэли и съёмки в шоу. Но я живу в сорока минутах отсюда. У меня есть машина… И по воскресеньям я, в принципе, свободен. — я повернулся к Тёме: — Если хочешь — приезжай в «Шашлычок». Я покажу тебе настоящую кухню. И познакомлю с людьми, у которых руки попрямее моих.

Лисёнок радостно закивал.

— Погодите. — Антон поднял руку: — Я понимаю, что у вас кредо… Понимаю, что мы вас оскорбили своей «пищей». Однако… вы нам сейчас, по сути, консалтинг бесплатно провели. Что вы с этого получите?

— Прышмандовка с песий ух. И… — я кивнул в сторону той самой парочки, что продолжала сидеть у окна: — Чистые эмоции от воспоминаний по тому, что уже, к сожалению, не вернуть.

— Ничего не понял… Вам кого-то отдать надо? Или что? Денег у нас сейчас нет… Возьмите цепочку! Хорошая. На двести пятьдесят грамм потянет.

— Не нужна мне ваша цепочка. Я уже получил всё, что хотел. Теперь для меня самое главное узнать — поняли ли мы друг друга насчёт будущего вашего ресторана?

— Вы показали. Мы сделаем. — кивнул хорёк.

— Что ж, очень рад. Осталось лишь закрепить изученный материал.

* * *

Закончили мы в полночь.

Вывеску Антон полез перевешивать сам, прям в ноябрьской сырости, с приставной лестницей и пассатижами. Ника стояла внизу, держала лестницу и подсвечивала коммуникатором. Хорёк ковырялся с патронами минут двадцать, ругался, обжёгся, и в итоге всё засветилось! Все восемь букв.

«МОЛЕКУЛА» повисла над улицей ровным жёлтым светом, и от этого фасад с лепниной и кованым козырьком вдруг стал ещё более прекрасен. Появилась атмосфера настоящего купеческого дома!

Баннер с бизнес-ланчем Антон сорвал и запихнул в мусорный контейнер во дворе. Под этим маркетинговым непотребством, как я и говорил, была латунная табличка. Позеленевшая, но целая. С гравировкой: «Молекула. Здесь помнят».

— Это он придумал. — с благоговением произнесла Кира, глядя на неё: — Господин Опилкин. Ему говорили — глупый слоган… Непонятный. А он смеялся и отвечал: «Кому надо — тот поймёт».

— Согласен. Выглядит потрясно. — кивнул я.

Наконец, первый шаг по возвращению «Молекулы» был завершён.

Мы стояли на крыльце. Хуан тёрся у ноги Киры, то и дело выдавая рандомные факты из своего кулинарного опыта.

— Дерек. — волчица вдруг развернулась и обняла меня, неловко ткнувшись холодным носом мне в плечо: — Спасибо. Я пока не понимаю, как это работает. И как всё будет в будущем. Но вы… вы включили «Молекулу» обратно.

— Я лишь включил конфорку. — ответил я: — Всё остальное было и так. Просто… Вашим новым руководителям нужен был пинок.

— Ой, не скромничай. — Колян хлопнул меня по спине и повернулся к волчице: — Кира, ты же автограф просила. Для подруги.

— Ой! Точно! Я так переволновалась, что уже и позабыла об этом…

В итоге мы подписали ей салфетку. Увы, это единственное, что нашлось под рукой. Потом, немного подумав, подписали вторую: «Тёме. Никогда не грей то, что можно приготовить».

Мазда встретила нас тёплым щелчком замка. Я прогрел её минуту, слушая ровное высокое гудение ротора, и только потом тронулся. Колян сразу же записал голосовое сообщение КатЭрине. Он всегда так делал после знакового события. Истинный будущий муж!

Балашиха проплывала за окном мокрыми расплывчатыми фонарями.

— Дядя Рубен нас убьёт. — закончив запись, вздохнул Колян: — Он сказал: «глянуть одним глазком».

— Он сказал: «глянуть и рассказать». — я включил поворотник: — Вот я и расскажу. Что мы глянули, а потом отключили четыре микроволновки, приготовили четыре сета, довели гостя до слёз и, кажется, взяли на кухню «Молекулы» шефа семнадцати лет.

— Да. Он нас точно убьёт.

— Он нам пива нальёт! — усмехнулся я: — Дядя Рубен ведь именно за этим нас и посылал. Он знал, что мы не сможем так просто уйти.

Колян вытащил из кармана пачку семечек:

— Слушай. А ведь Антон-то не злодей, как оказалось.

— Не злодей. — согласился я: — Он просто слепой идиот, который попал не туда. Знаешь, я впечатлён, что «Молекула» смогла продержаться весь этот год. Ситуация с Антоном и Никой это, как, если бы мы с тобой попали в управление, какого-нибудь автомобильного завода. Мы же совершенно в этом не шарим.

— Факт!

— Антон считал не тот товар. Это страшнее злодейства.

— Почему?

— Злодея видно. А человека… Ну, или в данном случае — хорька, который искренне хочет, как лучше, но при этом медленно убивает своё предприятие… Его не видно. Совсем. Он ведь уверен, что делает разумную вещь. Искренне считает, что всё это идёт во благо.

— И как таких лечить?

— Сложный вопрос, Колян. Видишь ли… Люди привыкли объяснять всё чёткими тезисами и понятиями. Всё, что нельзя посчитать или измерить — для них является, чем-то эфемерным. С рестораном аналогичная история. Мы всё время говорим о заведении, как о предприятии. Себестоимость, фудкост, проходимость, средний чек. И это правда! Без всего этого заведение закроется через месяц, и никакая душа его не спасёт.

— Так.

— Однако арифметика тут вторична. Ресторан — он в первую очередь не про еду.

— Как это⁈ — к разговору подключился Хуан, просунувший пушистую мордочку между двух спинок кресел: — Разве наша задача, как поваров — не сделать еду качественной и вкусной?

— Ты меня не так понял. Еда — это только носитель. Как бумага для книги. Ресторан — это место, где один человек тратит своё время, силы, нервы и умение на то, чтобы другому, совершенно незнакомому человеку, стало на полтора часа лучше. Чтобы он вспомнил вокзал в Ярославле. Чтобы он вспомнил мать. Чтобы он снял пальто. Проблема Антона и Ники заключалась в том, что они не понимали одну важную вещь. Это невозможно оптимизировать или подсчитать! Убери из блюда душу — и в отчёте всё останется по-прежнему. Всё те же себестоимость, фудкост, проходимость и средний чек. Только гости, почему-то перестанут приходить. И ты никогда не поймёшь, почему. А Опилкин это знал. Он не был гением бизнеса. Он просто каждый день выходил в зал и пел песни, потому что ему хотелось, чтобы людям было хорошо! И за этим к нему ехали через полгорода. За этим к нему приходили постоянщики. За это и обожали весёлого барсука. А потом он умер… И пришли двое с калькулятором. Только вот — калькулятор оказался бессилен. Не потому, что цифры плохие. А потому, что цифрами нельзя измерить то, ради чего, вообще, стоит зажигать конфорку. Надеюсь, ты меня понял.

— И каков итог? — уточнил Колян: — Как лечить 'рестораторов с калькуляторами?

— Это же очевидно. — ответил я, выезжая на шоссе: — Надо дать им попробовать почувствовать то, ради чего приходят в ресторан. Всего один раз. Но по-настоящему!

Колян хмыкнул и щёлкнул семечкой.

— Философ ты, Дерек.

— Я повар. Хотя… По сути, это одно и то же. Просто у нас инструмент вкуснее.

Впереди, за поворотом, уже виднелось родная вывеска «Шашлычка». Свет праздничным блеском отражался от хрома мотоциклов банды Биг Би. Дядя Рубен наверняка сидел на кухне и ждал нас с чаем. Или «хлебным-игристым». Всё зависело от его настроения.

Прибавив газу, я услышал, как турбина тихо засвистела в холодном ноябрьском воздухе. Как по крыше начал тарабанить дождь. Но несмотря на всё это в моей душе было так тепло… Как будто я помог путникам обрести долгожданный верный путь.

Философ или нет — без разницы. Главное, что сегодня у нас получилось достучаться до парочки глупцов и сохранить чью-то маленькую, но очень красивую мечту.