Истории всегда начинаются в верхней части страницы.

Я подтащила стул с высокой спинкой, вскарабкалась на него, дотянулась до крайнего левого квадрата и вытащила оттуда прозрачный стеклянный флакон, почти полный темно-золотистой жидкости. Его линии были просты, но изящны, прямоугольная пробка — массивна. На стороне, обращенной к стене, имелась пожелтевшая этикетка со скругленными углами. Название отпечатано скупым шрифтом — прямые черные линии на белом фоне, никаких оборок или выкрутасов.

«Chanel № 5» — гласила этикетка.

Соскочила на пол и, открыв пробку, вдыхала верхние ноты бергамота со знойной серединой жасмина и корня ириса, скользящие базовые — амбры и ванили. Запах был великолепен, щедр, оттенен серией синтетических, сюрреалистических ароматов, ярких, как прожекторы, аккуратных, как искусно наманикюренные ногти, постукивающие по столу. «Кто ты?» — пронеслось в моей голове.

Вопрос остался без ответа. Аромат хотел смешаться с кожей, но не с моей.

Я поставила бутылку на комод и снова повернулась к стене в поисках других скрытых этикеток, но их не было. Должен же быть другой способ взломать этот код.

Отцовская стена из ящичков была временно́й шкалой, разделенной на красные бутылки вверху и зеленые внизу, клиническое разделение внешнего и внутреннего миров. До острова и на нем. Его путешествия, наша жизнь. На той стене бутылочки с зелеными пробками начинались примерно на полпути вниз.

Возможно, та же логика применима и здесь. Я подошла к центру маминой коллекции и выбрала флакон с бледно-розовой жидкостью. Аромат внутри был сочным, блестящим в своей сложности, но тоже ничего мне не поведал. Я откупорила четыре или пять соседних бутылочек, стремясь найти намек, подсказку. След себя в любом виде в воспоминаниях моей матери.

Уже была близка к тому, чтобы сдаться, когда открыла маленький флакончик с содержимым цвета сепии и почувствовала, как под влиянием аромата из моего сознания вырвалось воспоминание. Вот наша хижина, на полу валяется разбитая машина моего отца, в дровяной печи горит длинный серый шарф. Он закручивается, извиваясь в пламени, и его аромат предательски проникает в исчезающие остатки запаха моего отца.

Он здесь снова. Вялый и пряный, полный тоски. Я вставила пробку обратно, но запах уже выскользнул наружу, бродя по комнате, лениво обходя обычные бутылочки на комоде, исследуя кровать. Это приятно — его голос был низким и скрипучим, как шорох ветвей по крыше, округлым, как смола, стекающая с деревьев.

«Мне нужно больше», — тянул он.

«Сосредоточься, — сказала я себе. — Твой отец, должно быть, взял этот шарф, когда уезжал от Виктории. Теперь у тебя есть отметка времени. Используй ее».

Дрожа, открыла флакон, стоявший перед ним, потом следующий. Нашла четыре аромата, имеющих в основе один и тот же запах, каждый с едва уловимой разницей — серия нитей в изысканной невидимой сети. Выстроила их в ряд и начала с самого старого, принюхиваясь, отмечая вариации. Первый содержал намек на мускус, этот основной животный огонь, разжигающий страсти. В следующем господствовали водяные лилии, которые сразу стали обвиваться вокруг меня, нашептывая обещания.

Я люблю тебя.

В третьем, настолько тонком, что я едва не пропустила его, улавливалась четкая нота запаха, поселившегося в вестибюле Inspire, Inc. Деньги. Она быстро исчезла в аромате, снова сменившись животным запахом, но на этот раз более сильным и настойчивым. Стремление к продолжению рода.

Это была история моих родителей, рассказанная с помощью духов — проработанных, контролируемых шаг за шагом, один парфюм за другим. Она сделала это.

Во времена забытых тайн, Эммелайн, в лесу обитала прекрасная чародейка, которая жила в особняке, переполненном ароматами…

Правда, скрытая в сказках. Отец, по сути, рассказывал мне ту же самую историю.

Потянулась за следующим флаконом, ожидая увидеть вариацию, еще один фрагмент повествования, но новый аромат разительно отличался от остальных. Мягкий, цветочный, с нотами сладкого апельсина и солнечного света и с легким оттенком лепестков фиалки — он причинил мне боль. Я почувствовала, как меня охватывает страх, отчаянная потребность выжить. Потом пришло утешение — я задохнулась, отгоняя запах. Это было ужасно. Это было чудесно. Он был знаком больше других.

Это была я.

Поднесла флакон поближе, принюхалась, и появилась картинка: прохладная, стерильная комната. Белая стена. Доктор. В углу — мой отец. Я порылась в памяти, пытаясь найти теплый, животный запах, запах кожи моей матери, но ничего не обнаружила. Даже во время моего рождения, этого самого интимного момента между матерью и ребенком, Виктория оставляла между нами благоухание. Держалась особняком, дергая за ниточки. Создавала этот эпизод, конструировала, как ей хотелось.

Меня трясло. Я поставила бутылочку на место и с удвоенной энергией проверила оставшиеся. Нашла аромат лобби для Inspire, Inc., цитрусовые и пихта в лифте, нежно-розовый восход солнца. Затем со стопроцентной уверенностью нашла тот, который придумала сама, в изящном изогнутом флаконе из голубого стекла. Затем последовала серия простых смесей, вроде тех, что мы использовали в лаборатории.

Там были еще маленькие пузырьки, стоявшие последними, каждый примерно наполовину наполненный жидкостью. Думаю, я знала, что они будут собой представлять, еще до того, как почувствовала запах их содержимого.

Открыла первый, и передо мной задымилось мое прошлое — яблоневые дрова. Пошла дальше. Ель. Кедр. Корица. Морская соль. Одна нота в каждой бутылочке. Все запахи моего детства, о которых я рассказывала Виктории, которые каким-то необъяснимым образом попали сюда, в это чистое белое пространство, и спрятались под одеялом, едой, моей одеждой. Они заставляли меня чувствовать себя в безопасности. Каждый раз, ощущая их, я позволяла себе верить в рациональное объяснение их присутствия. Теперь я сидела на полу, окруженная ложью.

Она использовала меня, с горечью осознала я, так же, как и моего отца. Крутила свои ароматы, чтобы получить то, что хотела — папин аппарат, мои придумки для своей компании. Я должна была догадаться. Мне рассказывали об этом истории отца. Клаудия предупреждала меня. Сама Виктория дала мне это понять.

Женщина ничего не может оставить на волю случая.

Я не слушала.

— Что ты делаешь?

В дверях стояла Виктория. Она оглядела комнату, рассматривая флаконы, разбросанные вокруг, «Chanel № 5» на комоде.

Я встала, держа в руках один маленький пузырек.

— Как ты могла это сделать?! — Я почти кричала.

Ее бледная кожа стала еще белее.

— Хотела, чтобы ты чувствовала себя как дома. — Ее голос был осторожным, мягким, но она даже не потрудилась притвориться, что не понимает, о чем я говорю.

Дом не идеален. — Но может стать таким.

— Я не клиент! — В моем голосе звучали разочарование, обида.

Глаза Виктории расширились. Она шагнула вперед.

— Нет, ты моя дочь, А я твоя мать.

В первый день нашей встречи с Викторией я едва ли смела надеяться, что эта необыкновенная женщина когда-нибудь объявит меня своей дочерью. А теперь я набросилась на нее с яростью.

— Ты хоть знаешь, что значит быть матерью? Ты же все сочинила! Здесь нет ничего реального!

Скулы Виктории покраснели, словно ей влепили пощечину. Но потом она неожиданно рассмеялась, и это был неприятный, жесткий смех.

— Хорошо, Эммелайн, — сказала она, и я услышала сарказм в том, как она произнесла имя, данное мне не ею. — Ты тоже не так проста. — Она взяла флакон «Chanel № 5» и картинно подняла его. — Хочешь узнать, что такое настоящая мать? Как тебе такой поворот: единственным разом, когда моя мать постояла за себя, был момент, когда она выгнала меня из дома.

Я оторопела, застигнутая врасплох, и смогла произнести только удивленное «Что?».

Рука Виктории крепко сжимала поднятый флакон.

— Это были духи, которые должны были поймать очередного ухажера. Но она ошиблась. Снова. Она всегда слишком концентрировалась на верхних нотах. Упускала то, что происходит внизу.

Виктория поразглядывала золотисто-янтарную жидкость, затем продолжила:

— В каждом аромате, который сделала Коко Шанель, в каждом маленьком черном платье или костюме, который она создала, есть базовая нота стали. Вот чего хотел этот парень — силы, а не цветов. Я понимала Шанель, и он разглядел это во мне. К сожалению, это заметила и моя мать. Она не хотела конкуренции, поэтому вышвырнула меня вон. Мне было восемнадцать.

Дерзкая, красивая — Виктория смело смотрела на меня.

— Поэтому я забрала у нее и эти духи, и его. Он привез меня в Париж, где я и получила свое образование.

Она с резким стуком поставила бутылку на комод.

— Ну, разве это не мило? Никому не нужна настоящая история, Эммелайн. Никому. Я сделала то, что сделала, — для тебя.

«И вот так мы снова возвращаемся ко лжи», — подумала я, и гнев снова захлестнул меня, смывая сочувствие.

— Если я была так важна, почему ты не искала меня?

— Поверь, искала.

— Как долго?

— Господи, Эммелайн. — Она запустила руку в волосы. — Твой отец погубил мою компанию. Ты хоть представляешь, что это такое? Судебные иски? Долги? Я не могла позволить себе роскошь просидеть всю оставшуюся жизнь, оплакивая дочь, которую не смогла найти.

Эти слова причиняли боль, но как я ни старалась не слышать их, я знала, что она говорит правду.

— Почему ты мне ничего не сказала?

Виктория раздраженно вздохнула.

— Потому что люди хотят, чтобы их тела пахли океанами, которые они никогда не успеют посетить. Они носят духи, которые обещают секс, когда все, что они действительно хотят, это прижаться к кому-то в мешковатой пижаме. Мы все в любой день предпочтем хорошую историю правде.

— Только не я!

Меня тошнило от историй, которые не были реальными. Тошнило от подсказок вместо ответов.

— Просто подожди, пока сама не станешь матерью, Эммелайн. Что ты расскажешь своей дочери?

Своей дочери.

Эти последние два слова перевернули мой мир. Время замедлилось, меняя направление, становясь тем, что движется вперед, а не просто чем-то, на что можно смотреть через плечо. Моей дочери.

— Я расскажу ей обо всем.

— И когда она возненавидит тебя за это, что ты будешь делать?

— Просто любить ее, — ответила я, словно давая обещание.

Я встретилась взглядом с Викторией и выдержала его. В ее глазах было то, чего я никак не ожидала увидеть — отчаяние. Тогда я поняла, что она не боится остаться одна. Она боится потерять меня.

И тут меня осенило — за все те месяцы, что я прожила в доме матери, у нас ни разу не было гостей. Я никогда не видела, чтобы она обедала или ужинала с кем-либо, кроме клиентов, никогда не слышала в ее голосе радостных интонаций в дружеской беседе по телефону. На стенах не было ни одной личной фотографии. Я предположила, что ее мать умерла, но это вполне могло быть и не так. Виктория жила на бо́льшем острове, чем я когда-то. И она впустила меня. Возможно, все ее причины жить отшельницей были искажены моим появлением и трансформировались в единственную любовь, которая имела для нее смысл.

Теперь она отвернулась, расправила плечи, провела рукой по волосам и снова превратилась в Викторию Уингейт. Наблюдая за ней, я поняла, что есть только один язык, который она действительно понимает, один способ, которым я могу до нее достучаться. Мне нужна была правда, чистый и сложный момент моей жизни, миг, когда никто не выбирал, что войдет в воспоминание, а что нет. У меня оставался только один шанс.