В глубине комода я нашла последний флакон отца. Я взяла его и подержала в руках: последний ароматический листочек, свернувшийся внутри, зеленая восковая печать, покрывшаяся трещинками от старости. Последний кусочек нас.

«Приди и найди меня», — слышался его шепот.

Сколько раз за последние шесть лет я держала в руках эту бутылочку, страстно желая вернуться в нашу жизнь? Сколько раз я останавливала себя, не позволяя вскрыть печать? Вспомнила, как отец сжег первую выцветшую ароматическую бумажку, отправив ее обратно в небо. Как аромат исходил из дыма, словно дар, о котором мы и не думали просить, потому как были уверены, что больше не получим его. Это было бесценно! Как на многое, незамеченное раньше, мы обратили внимание лишь в этот исключительный момент! Возможно, это и было уроком с самого начала, сообщением, которое нашептывали душистые листочки, лежавшие в ящичках у стены. Интересно, что бы случилось, если бы мы тогда услышали их? Если бы мы их выпустили, оставили в живых?

И все же теперь я колебалась. Открою флакон, и запах внутри смешается с этим местом. Оба изменятся, станут частью друг друга. Но потом поняла, что слишком сильно хочу этого.

Осторожно сломала печать, прислушиваясь к скрипу стекла о стекло, когда вытаскивала пробку, к шороху разворачиваемой в руке ароматической бумаги.

Прошла на кухню, взяла белую керамическую миску, которую мы с Викторией использовали для салатов. Положила бумагу внутрь, зажгла спичку и поднесла ее к уголочку. Листочек засветился, потом загорелся.

Вошла Виктория.

— Я почувствовала запах дыма, — сказала она, и я указала на миску. Она заметила ароматическую бумагу и издала смешок, ломкий от иронии.

— Вот, пожалуй, и все, на что они годятся.

— Просто подожди, — тихо сказала я. Она подняла бровь, но осталась на месте.

В белой чаше горела бумага, горела отчаянно, как цветок, распускаясь и умирая одновременно. Запахи, исходившие от струек дыма, завивались вокруг меня.

Мы скучали по тебе.

Я вдохнула, и кухня Виктории исчезла. В хижине было раннее утро, зима; я чувствовала запах растопленной дровяной печи, не дающей нам замерзнуть. Мой отец ставил закваску, и ее привкус играл с теплым ароматом кофейной гущи. Я чувствовала в воздухе запах собственного тепла, поднимающегося от сброшенных одеял.

Я вспомнила, что в то утро первый раз увидела аппарат. Мне тогда было года три, может, четыре. Проснулась и увидела отца, стоящего посреди хижины с коробкой в руках, яркой, блестящей и волшебной. Я вспомнила, как бежала по полу, как мои босые ноги покалывало от холода.

Что это, папа? Она замечательная! Я хочу знать!

А он, улыбаясь, сразу отложил свою блестящую коробочку в сторону, высоко поднял меня и с большой любовью в голосе произнес: «Это ты самая замечательная на свете, мой маленький жаворонок».

Последняя ароматическая бумажка рассыпалась в пепел. Я стояла там, пытаясь восстановить в памяти, что произошло дальше, но не могла. Показал ли отец мне аппарат или мы вышли на улицу и накололи дров?

Казалось, я вот-вот вспомню, но нет. Все, что вспомнилось, это каково быть в его объятиях. Каково быть настолько любимой. Такой, как прежде, до того, как случится все остальное.

И в этот момент я почувствовала, как становлюсь целой.

— Ох, — услышала я возглас Виктории и, повернувшись к ней, увидела ее глаза, полные слез.