Пока мы сидели в ресторане, мир окутало густым туманом. Линии зданий утратили четкость, тротуары стали темными и блестящими. Влага добралась до моего лица, а затем и до кудрей, но я проигнорировала холод и отправилась в путь. Мне нужны были ответы.

Интуиция подсказывала, что Рене все еще может быть в своем кабинете. Его помятая одежда и груда старых кофейных чашек на рабочем столе наводили на мысль о бессонных ночах, проведенных за ним. Казалось, он предпочитает жить среди запахов, нежели среди людей. Толкнув дверь, поняла, что права. Рене поднял глаза; он казался смущенным, потому что не сразу смог вынырнуть в реальный мир из мира эфемерного. Комната была наполнена ароматом горячего шоколада — не водянистого, растворимого, как в школьной столовой, а настоящего, как у Колетт — шоколадная стружка, растопленная в парном молоке. Я безуспешно пошарила взглядом по комнате в поисках горячей плиты и кастрюльки. Везде были только маленькие стеклянные бутылочки, таившие в себе неповторимые ароматы.

Рене насмешливо наклонил голову, разглядывая мокрый беспорядок в моих волосах. Потом, спохватившись, протянул мне коричневое хлопчатобумажное полотенце. Оно было жестким и почти не помогло, но я все равно благодарно улыбнулась.

Пока я возилась с полотенцем, руки Рене продолжали сновать среди флаконов с духами, тасуя их, будто шахматные фигуры. Интересно, что они ему говорят? Я отдала бы все только затем, чтобы иметь возможность услышать их истории.

Закончив с полотенцем и отложив его, наконец попросила:

— Расскажите о моих родителях. Хочу знать правду.

Рене огляделся по сторонам, словно пытался найти правильные слова для ответа.

— Знаешь, — сказал он через паузу, — думаю, что одна из самых удивительных вещей в духах — это то, как они меняются, соприкоснувшись с химией кожи разных людей. Для меня ароматы — глаголы, а не существительные. Мой опыт показывает, что правда во многом такая же.

— Мне нужно знать, — упрямо повторила я.

Он кивнул, взял один из флаконов и заглянул в него.

— Мы встретились с твоим отцом, когда он только окончил университет. — Рене говорил так, словно обращался к запаху внутри бутылочки. — Он был ученым; казалось, ему проще общаться с ароматами, нежели с людьми. А духи, я думаю, вообще нравились ему больше всего. Мы хорошо ладили.

Его улыбка была обращена в прошлое, но я понимала, что он чувствует.

— Твоя мать работала в той же компании, — продолжал он, переводя взгляд на меня. — В ее обязанности входило делать ароматизаторы для белья и туалетного мыла. По-моему, пустая трата ее таланта. Виктория хотела попробовать что-то новое, проявить себя, и я рассказал ей о запахе, который Джон только что обнаружил во время одного из своих путешествий. Я представил их друг другу, но сватовством не занимался. Они не были очевидным сочетанием.

Я согласно кивнула.

— Но мне все же следовало это заметить, — печально добавил он. — Мне кажется, я и не встречал больше двоих людей с таким беспокойным умом или таким сильным страхом быть покинутым. Они составляли мощную, хотя и неустойчивую комбинацию. Они любили друг друга так сильно, как только были способны.

— А «Найтингейл»?

— Идея твоей матери. Она загорелась «Полароидом», все спрашивала, почему мы не можем сделать то же самое с запахами — захватить и воссоздать их в аппарате. Такой вызов идеально подходил Джону, простой и сложный одновременно. Он работал над проектом годами и, наверное, мог бы играть с ним вечно.

Я вспомнила, как отец сидел за столом в нашей хижине, разбирая машину из ночи в ночь. И проглотила слова, прежде чем они слетели с моих губ.

Да, он мог.

— Но видишь ли, — сказал Рене, — в том-то и заключается разница между твоими родителями. Помню, как Джон предупреждал Викторию, что полароидные фотографии поначалу достаточно быстро выцветали. Его беспокоило повторение того же с запахами. Он хотел еще кое-что проверить, но она не могла ждать. Виктория регулярно делала намеки в нужные уши, и вскоре к ней присоединились инвесторы. Когда Джон узнал об этом, он был опустошен. Как будто она продала его вместо аппарата.

Перед глазами встало лицо отца, когда он узнал, что я нарушила свое обещание и отправилась в лагуну. Его доверие разбилось вдребезги. Во второй раз, поняла я теперь. Сначала его жена, потом дочь.

Рене продолжил рассказ:

— Джон угрожал сообщить инвесторам, что машина еще недостаточно протестирована, но Виктория уговорила его, сказав, что это погубит их обоих. Поэтому он взял один из опытных образцов и ушел, заявив, что собирается провести свои собственные испытания и как можно дальше от нее. Ценой его молчания было название аппарата — «Найтингейл».

Ну конечно, сказка о сломанной механической птичке. Он знал, подумала я. И если Рене был прав, то все эти статьи о моем отце, даже история, которую рассказала мне сама Виктория, были ложью. Не его эго погубило их. Эго моей матери.

— А как насчет меня? — спросила я.

Рене покачал головой.

— Виктория узнала, что беременна, когда Джон уехал, но никто не знал, где он. В конце концов я разыскал его на Шри-Ланке, и он вернулся прямо перед твоим рождением. Она практически не позволила ему увидеть тебя. Она заявила, что ты принадлежишь только ей.

Тогда почему она не продолжала искать меня?

Я была так погружена в свои мысли, что почти не расслышала его следующих слов, которые не заставили себя ждать.

— Когда я в первый раз увидел, как он тебя обнимает, я сразу понял, — сказал Рене. — Ты была его недостающей нотой.

— Что?

— Ты была тем, что сделало его целым. Это сделала не Виктория, а ты.

Горькие слова Виктории прозвучали в голове: «Мужчины всегда будут предавать тебя». То, что увидел Рене, не ускользнуло и от нее, и появился страх потери. Я знала, на что это похоже. И все же никогда не смогла бы поступить с Фишером так, как она поступила с моим отцом.

И мне, ребенку, ни в чем не повинному младенцу, пришлось пожинать то, что посеяли мои родители.

Повисла пауза. Руки Рене снова принялись перебирать флаконы, расставляя и меняя их местами так, чтобы получился нужный аромат, при этом он даже не открывал пробки.

— Ей не понравится то, что вы мне все рассказали, — проговорила я.

— Наверное, — согласился он и криво улыбнулся. — Но я не держусь за это место. Недавно со мной связался мой друг-ученый — он исследует влияние ароматов на людей с болезнью Альцгеймера.

Я потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок.

— Как вы можете работать на нее, зная все это?

— Люблю запахи, — пожал плечами Рене. — А у твоей мамы в этом отношении один из самых блестящих умов, которые я когда-либо встречал.

— Неужели этого достаточно?

— Если вы хотите работать с гением, вы обычно готовы терпеть издержки.

Рене принялся убирать бутылочки, складывая свои записи в стопку.

— Знаешь, — сказал он через некоторое время, — изобретение твоего отца было невероятным. Ароматические бумажки фиксировали все, что вы могли почувствовать в одном конкретном месте в конкретный момент времени. Через час, даже через минуту все будет по-другому. Никто не выбирал, что войдет в ароматические картинки, а что нет. Это была жизнь, которую держишь в руках. Целая минута жизни!

— Если забыть о том, что держались они недолго.

— Но они были прекрасны.

Я сидела, погруженная в воспоминания о папе, когда он сломал красную восковую печать и выпустил наружу целый мир.

— Знаешь, он сделал и твой ароматический листок, — сказал Рене. — В первый раз, когда увидел тебя. Он позаботился о том, чтобы сразу же положить его во флакон. Даже запечатал воском отличного от других цвета, чтобы не открыть ее по ошибке. Никогда не думай, что тебя не любили, Эммелайн.

— Какого цвета?

— Что?

— Воск?

— Не помню точно, кажется, синего, — пожал он плечами.

Флакон с синей пробкой, пролетев по воздуху, упал в воду, и в этом почти беззвучном свисте я услышала, как затрещало мое сердце.

Я вошла в «Остров». Фишер стоял за стойкой бара. Подошла прямо к нему, молча обвила руками его талию, уткнувшись носом в изгиб его шеи, и растворилась в его запахе. Так мы и стояли неподвижно целую минуту.

Сзади подошла Иззи.

— Как это ни мило, — сказала она, — но так уж вышло, что тут вообще-то бар.

Я подняла голову. Ее лицо смягчилось.

— Не могли бы вы сделать мне одолжение и вытащить этого парня отсюда? — сказала она, тыча пальцем в Фишера. — Сегодня даже не его смена.

Мы вернулись к лодкам и забрались в кровать, завернулись в плед, и в темноте я рассказала ему все, что узнала.

— Она позволила твоему отцу взять на себя ответственность за «Найтингейл»? — переспросил он.

— Думаю, она сделала куда больше. Кто-то же должен был указать на него пальцем?

— Жесть, — сказал он.

Когда я рассказала ему о синем флаконе, у него перехватило дыхание. Последовавшее за этим молчание, казалось, длилось несколько дней.

— Что ты будешь делать? — наконец спросил он.

— Не знаю. Но теперь я точно не смогу с ней жить. Больше всего мне хочется домой.

— Навсегда?

— Не уверена. Возможно, на время.

— Я поеду с тобой.

— Нет, ты не можешь. Как же твой отец?

— Не волнуйся. Я не вернусь в тот дом. Теперь он не сможет заставить меня. — Моя кожа ощущала его ладони, и я прильнула к их умиротворяющей уверенности. — Кроме того, — добавил он, — мне пора повидаться с мамой.

Мы долго лежали в этой уютной кроватке и строили планы. Я вернусь к Виктории, заберу свои вещи и останусь на яхте с Фишером, пока мы не сядем на автобус до бухты. А потом — кто знает? Иззи хотела перевести Фишера на более ответственную должность. Разговор Рене об исследованиях болезни Альцгеймера открывал мне новые удивительные возможности.

А потом будут бухта, курорт, остров. Я чувствовала их притяжение, усиливающееся с каждым покачиванием лодки.

Мы разговаривали, пока не заснули на полуслове, а утром проснулись, все еще обнимая друг друга.

Я ждала у дома Виктории и вошла внутрь, только убедившись, что она отбыла в офис. Совершенно не готова была с ней встречаться. И, честно говоря, не представляла, смогу ли вообще когда-нибудь. Фишер предложил пойти со мной, но я не позволила. Это было только мое дело.

В вестибюле, как обычно, дежурила консьержка Бекки. Моя попытка проскользнуть незамеченной не удалась, она углядела меня, слегка помахала рукой и тут же взялась за телефон.

Дальше обошлось без происшествий, но, войдя в квартиру, ощутила себя скорее грабителем, чем жильцом. Здесь было все так же прекрасно, как и в первое мое посещение, независимо от того, что я узнала с тех пор. Я огляделась в поисках доказательств предательства моей матери, но увидела кухню, где мы вместе готовили, диван, на котором разговаривали до поздней ночи.

Ты когда-нибудь думала о запахе как о цвете?

Безусловно.

Она понимала ту часть меня, которую не понимал никто с той поры, как умер мой отец. Даже Фишер. Она раскрыла мой разум, научила всему.

«Она причинила боль твоему отцу», — напомнила я себе.

Но ведь и я тоже. В воздух снова летел флакон с синей пробкой, и мой отец инстинктивно тянулся к воспоминаниям о ребенке — о том, который еще не предавал его.

Просто иди вперед, Эммелайн.

В дальнем конце коридора я увидела приоткрытую дверь спальни Виктории. Она всегда ее запирала, утверждая, что таким образом дольше сохраняет чистоту, не позволяя пыли проникнуть внутрь. После того первого дня я редко заходила к ней в комнату.

Теперь подошла к двери и просунула голову внутрь. Кровать выглядела так, словно кто-то спал поверх одеяла. Ящик комода был наполовину выдвинут. Ничего особенного, если только не знать маниакальной склонности Виктории к порядку.

Однако стена из квадратов с флаконами была безупречной, как и прежде. Виктория забыла задернуть занавески, и жидкость в бутылках сияла на свету, забирая мое внимание и притягивая. Вспомнила ее рассказ о музее ароматов Энди Уорхола. Как он использовал запахи, чтобы воскресить воспоминания о разных моментах своей жизни. Каждый флакон — ароматическое воспоминание о минувшем.

«Люди лгут, Эммелайн, — говорил мой отец, — а запахи — никогда».

Я пересекла комнату и встала лицом к стене из квадратов.

— Расскажите мне историю, — попросила я. — Пожалуйста.