Она направилась ко мне, и толпа, как это происходило всегда, расступилась перед моей матерью. Мужчина, сидевший рядом, уступил ей место. От Виктории исходил медово-янтарный аромат духов, которые были на ней в первый день нашей встречи. И меня захлестнуло чувство вины. Она приняла меня, не задавая лишних вопросов, открыла двери своего дома…

— Так вот где ты пропадаешь, — спокойно произнесла Виктория. Оглядела бар и наклонилась ближе. — Должна признаться, мне любопытно, почему?

— Прости, — пролепетала я. — Я должна была тебе сказать. — Кивнула в сторону Фишера, который наблюдал за нами с явным интересом. — Фишер — мой друг, из бухты.

Виктория перевела взгляд с меня на Фишера и обратно. Это напоминало тестирование новых ароматов, когда она переходила от одной версии к другой.

— И давно вы знакомы?

— С тех пор, как я пошла в школу. Без него мне не удалось бы там выжить. — Теперь, когда она была здесь, мне вдруг захотелось, чтобы Фишер ей понравился, чтобы она поняла, как он важен для меня. — Именно из-за него я и приехала в город…

На мгновение Виктория оторопела.

— Вот как? — Где-то глубоко в этом вопросе послышался треск. Тихий, едва заметный, но уловимый звук.

— То есть тебя я тоже искала… — пробормотала я, запутываясь в ситуации. Небольшая лужица тишины выплеснулась в толпу вокруг нас. Выражение лица Виктории стало невозмутимым, словно отполированным.

— Что ж, рада, что он привел тебя сюда. — Она перегнулась через стойку бара и протянула руку. — Виктория Уингейт. Мать Эммелайн.

Фишер бросил на меня быстрый взгляд. Виктория наблюдала за нами.

— Приятно познакомиться. — Фишер пожал ее руку, предварительно вытерев свою о фартук. — Простите, — сказал он. — Напряженная ночь.

— Никаких проблем. — Она взяла салфетку с барной стойки и осторожно вытерла влагу со своих длинных красивых пальцев. Казалось, весь бар завороженно наблюдает.

— А какой ее напиток? — крикнул один из завсегдатаев. Группа вокруг него нетерпеливо закивала. Виктория вопросительно склонила голову набок.

— Он может угадать, чего на самом деле хотят посетители, — тихо сказала я. — Фишер удивительно разбирается в людях.

Я все еще продавала его, это было слышно.

— Неужели? — сказала Виктория. На сей раз это был только полувопрос. Едва заметно она выпрямила спину.

— Это просто трюк для вечеринки, — небрежно бросил Фишер, но теперь смотрел на нее более пристально.

— Сделай это! — начала скандировать толпа. — Сде-лай э-то!

— Хорошо! — Виктория милостиво улыбнулась окружающим. — Посмотрим, что ты можешь, Фишер.

Толпа одобрительно загудела, и Фишер слегка поклонился. Он еще мгновение колебался, переводя взгляд с Виктории на меня. Он всегда делал театральную паузу, усиливая эффект, но на этот раз все было по-другому, он как будто действительно принимал решение.

— Ну так что? — Виктория почти дразнила.

Фишер выпрямился и приступил к делу. В металлический шейкер отправился лед, затем прозрачная струя плимутского джина. Закрыв крышку, Фишер десять раз встряхнул блестящий цилиндр, держа его на уровне плеча. Ловким движением достал охлажденный бокал для коктейля, открыл крышку шейкера и дал жидкости вылиться через ситечко вниз по наклонным стенкам бокала. Это было как стихотворение — или, может быть, объявление — о напитке.

— Вот, пожалуйста, — он протянул коктейль Виктории.

Она сделала глоток, изучила вкус, закрыв глаза; ее лицо являло собой поразительное сочетание красоты и сосредоточенности. Голоса вокруг стихли в ожидании.

Наконец Виктория покачала головой.

— Прекрасная работа, Фишер, но, боюсь, это не мое. — Она подняла на него глаза, и их взгляды встретились. — Я выпью бокал «Вионье», пожалуйста, если оно у вас есть.

Толпа просто завопила. А один из строителей лодок четко выкрикнул:

— Она его сделала! Впервые!

Фишер покраснел. Но затем он повернулся к толпе и склонил голову в знак поражения.

— Что я могу сказать? Эта женщина лучше меня знает, что ей нужно.

Все остальное время, проведенное в «Острове», прошло без происшествий. Фишер занимался посетителями. Виктория допила вино и отказалась от новой порции, у нас не было особых причин оставаться здесь. К тому же было ясно, что нам нужно объясниться и избежать этого нет никакой возможности.

Мы поднялись на лифте на верхний этаж, окруженные ароматами цитрусовых и пихты.

— Мне очень жаль, — повторила я. — Следовало рассказать тебе, куда я хожу.

— Всем женщинам позволено иметь секреты, — сказала она, и я вздохнула с облегчением. Я была озадачена многими вещами уже тогда, но одно я знала точно: Виктория была единственным родителем, который у меня остался.

Мы прошли по коридору. Вставляя ключ в замок, она спросила, ела ли я уже. Когда мы зашли, взяла мое пальто и повесила его в шкаф.

— Я купила прекрасный козий сыр на фермерском рынке.

— Как? Неужели не салат? — Мои интонации были такими, что вопрос прозвучал как извинение, одетое в общую память.

Она улыбнулась:

— Он выглядел слишком хорошо, чтобы отказаться.

Она пошла на кухню. Было слышно, как открываются дверцы шкафа, шуршит пластик, крекеры высыпаются из коробки. Виктория быстро вернулась в гостиную, поставила на стол поднос с круглой тарелкой и двумя бокалами. С легкой улыбкой протянула мне вино.

— Итак, расскажи мне о нем, — попросила она, забираясь на диван с ногами.

— Мы познакомились в школе.

Она кивнула.

— Но кто он на самом деле? Я имею в виду, что делает его мальчиком, за которым ты отправилась в чужой город?

В ее глазах было любопытство, такое же, как и в тот первый раз, когда мы пошли в магазин, пахнущий розовой зарей, и она спросила меня, что я думаю об этом аромате. Это заставило меня осознать, как сильно я хочу рассказать кому-нибудь о Фишере, как сильно я хочу хоть раз открыть миру прекрасную тайну.

— Ты же видела, какой он, — ответила я. — Он умеет читать людей. Его отец был жесток и вряд ли изменится, вот почему Фишеру пришлось перебраться сюда, найти работу в «Острове». Но заслуживает он большего. Он особенный.

— Уверена?

— Да, — коротко ответила я, имея в виду очень много всего.

— То же самое я чувствовала по отношению к твоему отцу. — Виктория поерзала на диване и понимающе улыбнулась. — Итак, можно предположить, что Фишер и есть причина, по которой ты так задерживаешь аромат для автомобилей?

Вопрос застиг меня врасплох. Я не знала, как объяснить.

— Нет! Это не он. Я просто… — Теряясь, я лишь растерянно покачала головой.

Виктория молча намазывала сыр на крекер, давая мне время.

— Рано или поздно у всех случается кризис. — Она протянула мне крекер. — Ты так много работала. Возможно, причина в этом?

Почему она была такой милой? Я солгала ей, поставила ее в неловкое положение перед заказчиками. Она наказывала сотрудников за гораздо меньшие проступки. Может быть, потому что я была ее дочерью? Может быть, она действительно любила меня?

— Да, — прошептала я, благодарная за понимание.

Через час тарелка с крекерами опустела, вино было допито. Мы спокойно обсудили ситуацию с производителями автомобилей, и я рассказала о своих идеях, над которыми работала до того, как все развалилось.

— Видишь? — заметила Виктория. — У тебя есть больше, чем ты думаешь.

Пришлось промолчать о том, что предложенные концепции настолько стары, что могли уже показаться странными. Возможно, мама и сама это подозревала. Обычно казалось, что, слушая меня, Виктория мысленно все записывает. Теперь, просто дождавшись, когда я закончу, она сказала:

— Знаешь, мне бы очень хотелось поближе познакомиться с Фишером. Ничего, если я приглашу вас на ужин?

— Не знаю… Он работает почти каждый вечер, — замялась я, оглядываясь вокруг. Великолепные высокие окна, сверкающие деревянные полы — все это абсолютно не вязалось с рыбацкой лодкой, ее облупившейся краской и консервами.

— Давай, — поймала мой взгляд Виктория. — Я знаю одно местечко.

Может быть, если постараться изо всех сил, реально свести Фишера и мою мать вместе. Уравновесить два несхожих запаха в новом аромате. Это то, что у меня всегда получалось. По крайней мере, раньше.

— Хорошо. Я скажу Фишеру.

— Зачем ей это нужно? — недоумевал Фишер на следующий день. — Я же ей не понравился!

— Она просто хочет узнать тебя получше.

— Знаешь, а ведь я был прав насчет ее напитка. — Готовясь к вечернему аншлагу, он выстраивал бутылки на полках этикетками наружу.

Я пропустила мимо ушей этот комментарий.

— Согласись, она была великолепна.

— Конечно. Она же твоя мать.

Это прозвучало не слишком приятно.

— Ну пожалуйста!

Фишер взял стакан, и глядя на свет, проверил, нет ли на том пятен.

— Ладно, — нехотя произнес он наконец, качая головой. — Но предупреждаю — это плохая идея.

Виктория выбрала новый модный ресторан с металлическими стульями, бетонными полами, белыми льняными скатертями и одинокими, несезонными пионами в тонких стеклянных вазах. Меню были высокими, бумага плотной, буквы катились по странице, как волны. Подошедшему официанту Виктория заказала салат из крабов. Я попросила лосося под беарнским соусом.

— Мне, пожалуйста, гамбургер, — объявил Фишер и вернул меню официанту, который спрятал улыбку.

— Не была здесь целую вечность, — сказала Виктория, оглядываясь по сторонам. — Слышала, у них новый шеф-повар. Он должен быть замечательным.

Она немного поговорила о других ресторанах в городе и о проблемах создания ароматов для помещений, которые так активно генерируют свои собственные запахи. Фишер, сидевший рядом со мной, изучал напитки, которые снующие туда-сюда официанты носили на маленьких круглых подносах. Словно пытался угадать, кому из посетителей предназначен тот или иной бокал. Время от времени Виктория поглядывала на него.

Вошла парочка. Запах духов молодой худощавой женщины в искусно порванных джинсах был знойным и глубоким, явно слишком громким для такого маленького пространства.

— Яд, — понимающе улыбнулась мне Виктория.

— Что? — изумился Фишер, оборачиваясь.

— «Poison». Популярный аромат примерно восемьдесят пятого года, — объяснила она. — Позже он совершенно подешевел, но ретродухи все еще поражают.

Она сделала паузу, слегка принюхиваясь, и начала отсчитывать запахи на пальцах:

— Слива, кориандр и опопонакс.

— Что?

— Мирра.

Фишер покачал головой:

— Похоже, вы меня теряете.

Она кивнула, пристально глядя на него, накручивая на палец свой длинный локон.

— Ты ведь знаешь, что Эммелайн именно этим и занимается? Она великолепна! Она станет создавать поистине фантастические вещи, если ей предоставить соответствующие условия.

Было заметно, как Фишер слегка ощетинился от последних слов.

— Эммелайн всегда была великолепна, — сказал он.

«Больше нет», — подумала я. Теперь мне было так же неуютно среди флаконов с духами, как Фишеру в этом ресторане.

Мне почему-то стало тревожно. Фишер в своей единственной приличной рубашке с длинными рукавами, Виктория в зеленом шелковом платье-футляре — их фразы выстреливали верхними нотами, но под ними скрывалось что-то тяжелое. У меня задрожали ноги. Я потянулась за стаканом с водой, сделала глоток, лед клацнул по моим зубам. Хотелось вина, но из-за возраста мне нельзя было пить алкоголь в ресторане. Единственное, что было хорошего в моем ноябрьском дне рождения, так это то, что девятнадцать мне исполнится на пять месяцев раньше и можно будет пить здесь на законных основаниях.

Официант вернулся с нашим заказом и бесшумно поставил перед нами тарелки. Салат Виктории представлял собой произведение искусства из зеленого и белого. Мой лосось размером с ракушку был полит сливочно-золотистым соусом; пять зеленых точек окружали его, как благодарная публика. Гамбургер Фишера занял большую часть его тарелки.

— Кетчуп? — спросил Фишер официанта, тот кивнул. Он вернулся с маленькой стеклянной плошечкой и микроскопической ложкой. Фишер снял верхнюю часть булочки и стал добавлять кетчуп, одну ложечку за другой, будто Гулливер, пытающийся использовать инструменты лилипутов. Виктория терпеливо ждала, подняв вилку. Закончив, он взял гамбургер обеими руками и откусил кусочек.

— Действительно хороший повар, — прокомментировал Фишер. Мама выразила свое активное согласие с этим. Какое-то время мы ели молча.

— Где ты живешь сейчас, Фишер? — поинтересовалась Виктория.

Я совсем чуть-чуть напряглась, но они оба это заметили.

— На лодке, — ответил Фишер, все еще держа гамбургер в руке. Я увидела, как кетчуп вылез по краям булочки.

— Плавучий дом? — уточнила Виктория.

Красная капля упала на край круглой белой тарелки Фишера.

— Один из видов, — встряла я.

Виктория старательно избегала смотреть на гамбургер.

— В Западном заливе есть несколько замечательных плавучих домов, но я слышала, что они безумно до́роги. У тебя есть соседи по комнате? — Она насадила на вилку кусочек краба из салата. — Должно быть, это тяжело при зарплате бармена?

Фишер перестал жевать.

— Джим, — снова попыталась я спасти ситуацию. — Он старше нас.

Фишер отложил гамбургер, нарочито облизал жир, который просочился между указательным и большим пальцами правой руки.

— Я живу в Десолейтс, — сказал он. Его голос звучал как вызов.

— Десолейтс? — удивленно переспросила Виктория.

— Так люди называют это место. Это лодки прямо за чертой города.

— Ты имеешь в виду, где живут бездомные? — Виктория отложила вилку. — Ты водил туда Эммелайн?

— Они такие же люди, — ответил Фишер.

— Живущие в месте, которое им не принадлежит, — заметила Виктория.

На каждый градус, который набирали его интонации, температура интонаций Виктории падала сразу на два.

— Покинутое людьми, достаточно богатыми, чтобы бросить лодку, — парировал Фишер. — Но вы правы, здесь трудно позволить себе аренду, когда ты обслуживаешь других. — Он перевел взгляд на официанта, который пытался обойти Викторию, чтобы снова наполнить ее бокал вином.

— Мне отлично известно, что значит обслуживать других! — Виктория подняла бокал с вином в сторону официанта. — Моя мать работала продавщицей в универмаге.

— Похвальное занятие, — сказал Фишер.

— Не совсем, — Виктория сверлила его взглядом. — Я точно знаю, что нужно, чтобы добиться успеха, Фишер, — сказала она. — Всего, что у меня есть, я добилась сама. Возможно, вам тоже стоит попробовать?

Много лет назад в школе наш учитель истории рассказывал нам о рыцарях, бросающих друг другу перчатки. Я думала тогда, что это перчатки как перчатки — мягкие. Но на самом деле они были из металла. Тяжелые, как слова.

Фишер порывисто встал, его стул заскрежетал по бетонному полу. Подскочил официант. Он крутился поблизости, вероятно, прислушивался.

— Все в порядке? — спросил он Фишера. — Принести вам что-нибудь, сэр? Коробку? — уточнил он, указав на еду.

Фишер выпрямился и повернулся к Виктории.

— Конечно, — усмехнулся он. — Я знаю кое-кого, кто оценит объедки.

Официант забрал тарелку.

— Увидимся позже. — Фишер наклонился ко мне и поцеловал на глазах у всех, а затем последовал за официантом в сторону кухни.

А я просто сидела, прикованная к стулу взглядами окружающих.

Когда официант вернулся, Виктория сделала движение, и тот без лишних вопросов принес мне вина. Я проглотила его залпом, будто матрос, и почувствовала, как оно ударило мне в голову. Виктория молча наблюдала за происходящим.

— Зачем ты это сделала? — спросила я через некоторое время. И она знала, что я не имела в виду вино. Виктория вытерла уголок рта салфеткой.

— На самом деле ты не узнаешь аромат, пока не доберешься до базовых нот. И вот что я тебе скажу: мне много раз в жизни бросали вызов, но я никогда не сдавала позиций. Твой возлюбленный, по-видимому, этого не понимает?

— Он не такой, как тебе показалось! — заверила я, понимая, что моя мать, так хорошо разбирающаяся в своих клиентах, ошибалась на его счет. Его поцелуй был обещанием, а не вызовом. Он ушел, чтобы сдержать свой уговор со мной — не драться.

— Уверена? — спросила Виктория. — Кажется, ты говорила, что приехала в город, чтобы найти его. Ты здесь уже сколько, почти восемь месяцев? Почему это случилось только сейчас?

Хотелось защитить Фишера, рассказать ей, как ему было тяжело, но это дало бы ей понять, что он потерпел неудачу. И я молчала, пытаясь сообразить, что весь этот вечер означал для меня.

— Мужчины всегда предают, Эммелайн, — сказала Виктория, качая головой.

— Не все одинаковы.

— Думаешь? Мой опыт подсказывает обратное. — Она отодвинула свою тарелку в сторону. Официант тут же убрал ее.

— А как же мой отец? — спросила я, подавшись вперед. — Ты говорила, вы любили друг друга.

— Именно так. И посмотри, что это мне дало. Когда дела пошли плохо, он сбежал и оставил меня разгребать проблемы. Мужчины — эгоисты. Хотят они этого или нет, это так.

Я попыталась сопоставить сказанное с тем, что помнила о своем отце. Надо признаться, в чем-то Виктория была права. Он бросил и меня, еще до того, как утонул, — растворился в ароматических листочках, которые, судя по всему, любил больше всего на свете. Он так много врал! О моем имени. О дне моего рождения. Он отнял у меня все шансы на нормальную жизнь, воспитал меня так, как ему было удобно.

Но внезапно мне вспомнилось, как в первый день весны он шел к хижине, ведя на поводке Клео — друга, о котором я мечтала. Хотя сама я была его единственным другом на острове.

«Он был хорошим человеком, Эммелайн, — сказал мне Рене. — Не позволяй никому убеждать тебя в обратном».

Голос матери в моей голове перебивал голос Рене: «Он сбежал и оставил меня разгребать проблемы».

«А ведь она снова даже не упоминает обо мне!» — эта мысль уколола очень резко и больно. Я вновь оказалась лишь сноской, пролистанной в истории ее переосмысления.

Я встала.

— Куда ты идешь? — глухо спросила Виктория.

У меня перед глазами уже стояли белый кабинет, полный запаха петрикора, и фигура, окруженная бутылочками.

— Мне нужно кое-кого найти, — ответила я. В дверях оглянулась и увидела, как Виктория невозмутимо ест салат, словно глаз вокруг вообще не существует.