Оказавшись на улице, я немедленно выдернула свою ладонь из руки Фишера и направилась вниз по деревянной лестнице к воде.

— Подожди! — крикнул Фишер, догоняя меня уже у доков.

Я резко повернулся к нему.

— Ты говорил, что не хочешь быть похожим на отца! — Мой голос срывался. — Я ждала тебя. Я искала тебя. И где же я тебя нахожу? В баре?! Ввязавшимся в драку?!

Лицо Фишера вспыхнуло.

— Я защищал тебя!

«Теперь он говорит, как его мать», — подумала я.

— О, это все меняет! — Горечь в моем голосе была резкой и нескрываемой.

Он уставился на меня, его глаза скользили по моему лицу, впитывая мою ярость, мой макияж.

— Ты изменилась, — наконец сказал Фишер.

— Выбора не было! — резко бросила я, словно затвор передернула. Фишер отстранился, как от удара. Я знала, что не имею права быть жестокой, поскольку сама не безупречна. Я так много всего привела в движение.

Фишер поник, как-то сгорбился.

— Мне очень жаль, — сказал он.

Слова упали на причал и разбились, звук был резким и печальным. И я внезапно увидела себя двенадцатилетнюю, переполненную праведным негодованием по отношению к отцу.

«Ты солгал, папа. Там нет никаких русалок».

Вспомнила, как эта волна обрушилась на нас. На отца, на Клео, на меня. Я была так сосредоточена на своих переживаниях, что даже не пыталась остановить ее. И сейчас делаю то же самое.

Фишер ждал, стоя передо мной.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

Долгий прерывистый вдох, попытка успокоиться. Наши запахи тянулись друг к другу, проскальзывая под словами, не обращая внимания на то, как люди пытаются причинить друг другу боль. Помедлила мгновение, позволяя воздуху покружить подле меня, и поняла, что вопрос, который я не задала отцу, мог бы все изменить тогда и сейчас.

— Расскажи мне, почему?

Стало тихо. Затем Фишер заговорил, медленно, постепенно, словно спускаясь с высокого уступа:

— Хорошо. Тогда пойдем, хочу тебе кое-что показать.

Я кивнула. Мы пошли вдоль стены, по тропинке, удаляющейся от центра города к широкому каналу, выходящему из гавани. Молча. Все еще ощущая неловкость. Нужно было время, чтобы наши новые «я» нашли путь друг к другу. Я прислушивалась к звуку его шагов, их знакомому ровному ритму, и мне было интересно, сколько же моего Фишера все еще оставалось в человеке, идущем рядом. Тепло его рук, движущихся в такт шагам, касалось меня и резко исчезало. Очень хотелось взять его за руку, но внезапно подумалось о той, которая могла делать так же.

Уже намеревалась спросить, сколько еще нам идти, как вдруг тропинка вывела нас на широкую улицу с аккуратными домами и склоном, поросшим темно-зеленой травой, который спускался к каналу. На воде стояло несколько ветхих суденышек — старый буксир, потрепанный рыболовецкий траулер, пара обшарпанных яхт и с полдюжины парусников, чьи мачты напоминали ряд пальцев, непристойно указывающих на дома на холме. Какая-то часть меня отшатнулась при виде этого зрелища. Но другая помнила, каково это — быть иным, не таким, как все.

Фишер, разумеется, повел меня к каналу.

Подойдя к кромке воды, он свистнул, и из ближайшей лодки высунулась голова. С мачты бессильно свисал черный флаг, а на перилах сушилось что-то, похожее на белье.

— Паром! — крикнул Фишер. Человек спустился по трапу в шлюпку и направился к нам, шлепая веслами по воде.

— Мы поместимся в этой штуке? — испугалась я.

— Не волнуйся, — успокоил меня Фишер. Шлюпка заскрипела, пришвартовавшись к берегу. — Это Джим. Он наш перевозчик.

Джим выбрался из лодки. Растрепанные волосы, жилистые руки. Он напомнил мне людей, иногда стоявших на углу у Inspire, Inc. Виктория никогда не давала им денег. «Нужно искать в жизни свой собственный путь, — всегда говорила она мне, когда мы проходили мимо. — Нельзя зависеть от других».

Джим повернулся к Фишеру.

— Ты принес пиво?

— Не смог, меня выгнали. В следующий раз.

— Чувак, ты же знаешь, что это так не работает. — Лицо Джима было суровым, как кедровая кора. Он посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, затем пробурчал: — Ладно, на этот раз перевезу вас, но только потому, что мне нравятся ее кудри.

Я напряглась в ожидании реакции Фишера, но он только улыбнулся.

— Спасибо, старина!

Шлюпка, которая была такой же потрепанной, как и ее владелец, не вызывала доверия.

— Серьезно, все в порядке, — видя мои сомнения, сказал Фишер, а Джим протянул руку.

— Мадмуазель, — предложил он, указывая на скамейку у заднего борта.

Фишер сел на весла. Вблизи суда выглядели еще более плачевно: борта, изъеденные ржавчиной, синий брезент, натянутый, как временная крыша, окна, закрытые картоном. У двух парусников еще были паруса, но что-то подсказывало мне, что в последнее время ни одно плавсредство не поднимало якоря. Фишеру понадобилось десять хороших взмахов весел, и мы прибыли на место. Джим закрепил шлюпку; подниматься наверх пришлось по шаткой металлической лестнице.

— Добро пожаловать в Десолейтс, — сказал Джим почти с гордостью и даже с вызовом.

С этого наблюдательного пункта было видно, что суда расположены вокруг плавучей палубы, сделанной из поддонов и фанеры. Четыре разномастных пластиковых стула вокруг гриля для барбекю, пятигаллонный кувшин с водой и одинокий терракотовый горшок с розовой геранью. Натюрморт, любезно предоставленный дворовой распродажей.

— Спасибо, Джим, — с улыбкой сказал Фишер паромщику и нежно взял меня за руку. — Нам туда, — он указывал вдоль палубы, на широкую доску, ведущую к старому буксиру. Его некогда белая краска и деревянная отделка так выцвели, что стали просто серыми. Если бы это судно было бревном, на нем уже выросли бы новые деревья.

— Ты здесь живешь? — ужаснулась я.

— Не было выбора, — повторил он мои слова с кривой улыбкой.

Здесь Фишер был другим. Что-то более спокойное и менее очевидное заменило грубость, которую я видела в баре, отчаяние, которое он выказал на набережной. Даже когда лодка качалась на волнах, его ноги выглядели устойчивыми.

Фишер открыл дверь каюты и нырнул внутрь. Я осторожно последовала за ним и обмерла. Смотреть на внутренности буксира было, все равно что разглядывать часовой механизм: все с любовью расставлено по местам. Дерево, металл — все сверкало чистотой. На полке — ровный ряд книг, пять бутылочек со специями. Начищенные кастрюля и сковородка — каждая на своем крючке. В маленькой комнатке за кухней — кровать, аккуратно застеленная клетчатым одеялом.

— Ух ты! — выдохнула я, забыв о своих сомнениях, о своем гневе, вернувшись в то время, когда мы, будучи детьми, создавали свои собственные миры.

— Я сделал все своими руками, — сказал Фищер и довольно улыбнулся.

— Это прекрасно. Но что это вообще такое? — указала я на лодки вокруг нас и роскошные дома за ними. Совершенно непонятно, как они могут сосуществовать.

— Мы за пределами города, — ответил он, потом расплылся в улыбке и продолжил: — Пару лет назад богачи стали бросать здесь свои старые лодки, и кое-кто подумал, что неприлично оставить их пустовать. Мы что-то вроде крабов-отшельников. Все хотят нас выгнать, но пока не могут понять, в чьей мы юрисдикции. Слава Богу за бюрократию.

Он наклонился к шкафу.

— Могу я предложить даме что-нибудь выпить? У меня есть вода и… вода.

Мы вышли наружу и сели на полуразрушенную палубу, прислонившись к стене каюты. Долго глядели на канал и молчали. Небо все еще хранило свет позднего лета, вокруг слышались шорох лодок, мужские голоса, звуки готовки и обустройства. В домах, выстроившихся вдоль канала, освещенные окна демонстрировали мимолетные мгновения, словно открытые дверки рождественского календаря. Женщина ходила взад и вперед с ребенком на руках. Парочка сидела за столиком. Мальчик играл с собакой. Чьи-то истории, чьи-то жизни, каждая из которых — целый мир для живущих в нем. Хотя мне ни одна из них не была знакома. «Вероятно, так всегда и бывает, — подумала я. — Мы просто идем рядом, мельком видя друг друга и думая, что знаем друг о друге все».

— Итак, — повернулась я к Фишеру, — расскажи мне.

Он медленно глотнул воды, поставил бутылку на стол и замялся:

— Не знаю, стоит ли…

Но я ждала, и он пожал плечами.

— Думаю, все начиналось достаточно хорошо. Устроился работать в питомник, нашел комнату в общежитии. Не очень здорово, однако это все, что я мог себе позволить.

Я рассматривала лодки вокруг нас, сознавая их нескорое, но верное будущее на дне канала. Что означало не очень здорово?

— Почему ты перестал писать мне? — спросила я, напряженно ожидая ответа.

Фишер только вздохнул.

— Думал, что все сложится по-другому, если уехать подальше от отца. Оказалось, что я умею не так много, как мне казалось. Мне было известно, как выращивать овощи, а в этом питомнике занимались растениями с причудливыми названиями, цветами и ландшафтным дизайном. — В голосе послышалось презрение. — Это отстой — идти туда, где ты не знаешь, что делаешь, и так день за днем. Я постоянно ошибался. Управляющий невзлюбил меня с самого начала, заявив, что у него нет времени нянчиться.

— А девушка? — прервала я его.

— Какая девушка? — Он был озадачен.

— Та, из-за которой тебя уволили.

Он прыснул.

— Значит, тебе не все равно, — сказал он. — Господи, Эммелайн. Она была просто сотрудником питомника. Менеджер приставал к ней, а я сказал ему, чтобы он оставил ее в покое. Это был лишь предлог, чтобы избавиться от меня.

Я ошибалась столько месяцев. Так много времени было потрачено на мрачные фантазии, ненависть, тоску.

— Почему ты мне ничего не рассказал?

— Меня уволили, Эммелайн. Я напортачил с единственным делом, которым, как мне казалось, умею заниматься. Как я должен был тебе это сказать?

— Я бы поняла.

— Сказала девушка в джинсах за двести долларов.

Я почувствовала внезапный прилив стыда, сидя в этой лодке, вспомнив о квартире Виктории. Что я натворила…

— Мне кажется, что у тебя самой есть пара историй, которые ты можешь рассказать, — добавил он.

— Не уводи разговор в сторону! — возмутилась я, хотя и понимала, что Фишер, как всегда, видит больше, чем мне хотелось бы.

Он покачал головой.

— Я не хотел, чтобы ты знала, понимаешь? И потом, если бы получилось притвориться, что тебя не существует, мне было бы проще оставаться здесь.

Внезапно перед глазами замигал красный огонек на автоответчике Виктории. Накопившиеся сообщения. Толчок и притяжение моей старой и новой сущности.

— Что было дальше? — настаивала я, понимая, как мне хочется знать.

— Из общежития меня выгнали за неуплату. Бесцельно бродя по городу, я вспоминал все, что говорил обо мне отец, и начинало казаться, что он прав. При таком раскладе нельзя было возвращаться домой.

Фишер засмеялся, но это больше походило на пыхтение.

— Вернуться домой было невозможно в любом случае. А потом я увидел тот бар и вошел, — пожал он плечами. — Оказывается, я неплохо разбираюсь в алкоголе. Сперва меня взяли помощником официанта, а вскоре Иззи научила меня работе бармена.

Он огляделся по сторонам.

— Один парень рассказал мне об этом месте и о том, что здесь есть свободная лодка. Знаю, как это выглядит, но ты будешь удивлена. Джим когда-то был авиационным инженером. Потерял жену из-за рака и просто развалился на части. Джейми, — он кивнул в сторону старого рыболовного траулера, — как и я, сбежал из дома. Хочет стать музыкантом. Он говорит, что это его осознанный выбор, и пытается заставить нас питаться по-вегански.

— Но теперь тебе платят, верно? — спросила я.

Лицо Фишера потемнело, и мне захотелось забрать свои слова обратно.

— Так случилось, что мне здесь нравится — и я могу кормить большинство этих парней благодаря своему заработку. Это кажется куда лучшим использованием моих денег.

Прямо перед нами по каналу двигалась яхта, новая, ослепительно-белая. Она замедлила ход, когда люди на борту, видя анклав гниющих лодок, замахали руками. Женщина вытащила телефон и направила его на нас. Сделала одну фотографию, потом другую. Я почувствовала, как Фишер напрягся.

— Знаешь, чему тебя учит работа бармена? Люди никогда не заказывают то, что им действительно нужно. Вон та дама, — он указал прямо на женщину, которая продолжала фотографировать, на этот раз горизонтально. — Она заказала бы бокал шардоне, но с удовольствием выпила бы рюмку скотча, если бы ее угостили.

Когда он встал и раздраженно крикнул: «Мы не чертова достопримечательность для туристов!», рука женщины опустилась и лодка умчалась прочь.

Я обхватила колени руками. Фишер обернулся, покраснел и сел рядом.

— Прости, — сказал он.

Кильватер уходящей лодки качал нас из стороны в сторону, приближая и отдаляя друг от друга.

— Ты должен был мне сказать, — повторила я.

— Неужели? Тебе не кажется, что это немного лицемерно? — В его голосе зазвучали резкие нотки. — Послушай, я был не прав, что не написал тебе. Но теперь я рассказал тебе все, что ты хотела знать, потому что сожалею о случившемся. Но ты бросаешь слишком много камней из своего большого хрустального дома, Эммелайн. Не ты ли первая отгородилась от меня?

В моем сознании ясно всплыл его образ, стоящий на тропе у поворота к утесу. Растерянность и боль на его лице. То, как он повернулся и ушел.

— Я тебе все рассказал, — повторил он. — Снова. Сделаешь ли ты когда-нибудь то же самое?

Это все еще было нелегко, хотя именно для того, чтобы рассказать Фишеру все свои секреты, я и приехала в город. Конечно, он прав. И думаю, что он задает это вопрос в последний раз. Возможно, он и не оставит меня совсем, но между нами точно не будет прежней близости. Из-за секретов я потеряла уже очень много: Клео, отца, остров, Доджа, истории в ароматах. Мне предстояло потерять еще больше, а я устала от этого.

Фишер мягко взял мою руку:

— Расскажи мне, Эм.

«Нет, — подумала я. — Нет, нет, нет».

Перевела дух. Вода вокруг нас замерла.

— Я убила своего отца, — прошептал кто-то моим голосом.