Дрожащими руками я отложила статью. Вынуждены охотиться и добывать пищу?! Пережила тяжелое испытание?! Они описали все так, словно я росла в тюленьих шкурах. Разговор с этой женщиной длился больше двух часов. И мною ничего не было сказано про остров или про отца. Я рассказывала про обоняние, про то, какие запахи уже не существуют, и что Додж разбирается в окружающем мире больше, чем большинство людей.

Ничего из этого в статье не было.

Высунув голову из двери своей лаборатории, попыталась найти маму, но вместо этого увидела Клаудию, идущую по коридору с картонной коробкой в руках.

Ярость всколыхнулась во мне.

— Обонятельные волки? — спросила я, когда она подошла ближе. — Серьезно?

— Не волнуйся, принцесса, — усмехнулась она. — Твоя мать только что уволила меня.

Она слегка приподняла коробку, и я увидела фотографию в рамке: Клаудия и какой-то мальчик, возможно, ее брат. На мгновение мне стало жаль ее.

— Знаешь, она просто использует тебя, — сказала Клаудия. — Так же, как меня.

— Это неправда, — возразила я.

Я ведь была ее дочерью. Ее секретным оружием.

Клаудия с отвращением покачала головой.

— Ты всего лишь инструмент, Эммелайн. Как и все мы.

«Выясни их историю, и они твои». Я вспомнила, как Виктория, наклонившись ко мне в жарком шумном магазине, поведала этот секрет. Я вспомнила, с каким одобрением она отнеслась к моему первому аромату. И это было только самое начало. Клаудия ничего этого не получила.

— Ты ревнуешь, — сказала я, но она только пожала плечами, всем видом демонстрируя полное безразличие, и пошла по коридору. Клапаны коробки подпрыгивали в такт ее шагам.

— Не волнуйся, — успокаивала меня Виктория, когда я нашла ее в офисе. — Вообще-то это отличная статья.

— Но это все неправда!

— Продажи действительно пошли вверх, — отметила она. — Они правильно поняли эту часть.

Я сокрушенно покачала головой.

— Ну же, Эммелайн. — Ее голос звучал дружелюбно и убедительно. — Это всего лишь история, к тому же чертовски интересная. Люди обратят на нее внимание. Шанель всегда говорила: «Чтобы быть незаменимым, нужно всегда быть разным». Воспользуйся этим.

— А если я не хочу этого делать?

Виктория встретилась со мной взглядом и покачала головой:

— Порой ты напоминаешь мне свою бабушку.

В ее голосе прозвучали разочарование и горечь, которые заставили меня замолчать. О матери Виктории я знала только то, что она работала в универмаге. Я даже не видела ее фотографий.

— Чем же? — поинтересовалась я.

Что бы это ни было, я не хотела быть такой.

Виктория пожала плечами.

— У моей матери был отличный нос, — сказала она, — но она никогда не пользовалась им за пределами парфюмерного прилавка. Продавщицам мало платят, так что у нее появлялись бойфренды, один за другим. Она потратила весь свой талант на то, чтобы понять, какой аромат их зацепит. Запрет для человека, у которого уже был дом с белым штакетником. Арпеджио для вдовца, чья жена любила цветы. И моя мать не просто носила ароматы, она сливалась с ними. — Интонации Виктории менялись по мере того, как она говорила: страстные, сладкие, настораживающие. — Ирония заключалась в том, что ни один так и не женился на ней. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, я потерялась в этой истории.

— Все очень просто, Эммелайн. Никто не уважает тебя, если тебя больше всего заботит их мнение. Я рано усвоила этот урок.

Однако было не так просто не обращать внимания на чужое мнение. Я вернулась в коридор, заполненный любопытными лицами, и поспешно закрыла за собой дверь в лабораторию. Думала о том, что Фишер увидит статью, что Колетт прочитает ее. Они решат, что в ней на самом деле мои слова.

Когда Виктория пришла за мной в конце дня, я сказала ей, что еще не закончила и мы увидимся дома. Она нахмурилась, но оставила меня в покое. Оказавшись в одиночестве, окруженная ароматами, я слушала их шепот. Шелест шафрана. Сладкое утешение бензоина. Сандаловое дерево, казалось, всегда задавало вопрос, а ветивер, похоже, всегда находил ответ. Из всего, услышанного в тот день, только это имело смысл. Я устроилась в кресле и закрыла глаза, отгородившись от остального мира.

Я вздрогнула и проснулась, увидев во сне нашу хижину. Сон был так же осязаем, как и стул, на котором я сидела; явственно ощущался запах трубочного дыма. Вдохнула, пытаясь успокоиться, но запах остался, упрямый, манящий. Подождала, снова нерешительно принюхалась. Запах не исчез.

Встала и подошла к двери, осторожно высунула голову наружу. Никого не было. Почувствовав шлейф аромата, я пошла по его следу, двигаясь словно во сне, вдоль одной стены, затем вдоль другой, затем вниз по лестнице. Здание было пусто, и мои шаги гулко звучали в тишине. Аромат привел меня в дальний угол четвертого этажа, где из приоткрытой двери сочился свет.

Дрожащими руками я толкнула дверь. Мужчина с коротким белым хвостиком сидел за длинным металлическим столом, окруженный кольцом стеклянных бутылочек. Услышав меня, он поднял голову.

— Прошу прощения, — забормотала я. — Запах…

Его густые брови приподнялись над серыми глазами. То ли из-за запаха, то ли он отличался от всех, кто работал вокруг меня, но я узнала его. Видела его в вестибюле в тот первый день, когда пришла искать Викторию, и сразу запомнила его. Он тоже работал здесь. Меня это удивило: он, похоже, не вписывался в компанию Inspire, Inc. Хотя, конечно, я могла ошибаться.

— Тебе не нравится запах трубочного табака? — спросил мужчина.

— Нет, то есть да. Это напоминает мне место, где я когда-то жила.

Он ждал, склонив голову.

— Запах жил в стенах, — сказала я и поежилась, вспомнив о статье и моих глупых, наивных словах: «Ароматы живые. Они рассказывают много интересного».

Мужчина улыбнулся так, что засияли даже его глаза. Он встал и протянул руку.

— Рене.

— Эммелайн.

— Знаешь, над чем я работаю, Эммелайн? — спросил он.

Я покачала головой.

— Я воссоздаю исчезающие запахи, — сказал он. — Трубочный дым. Лента пишущей машинки. Крохотные ягоды лесной земляники. Это любимый проект, над которым я работаю по вечерам. Мне невыносимо думать, что они уходят навсегда, понимаешь?

Я кивнула; еще бы мне не понимать. Он протянул руку и взял со стола бутылочку.

— Это мое любимое, — сказал он, скрутив крышку.

— Что это?

Мужчина протянул флакон, как подарок.

— Попробуй сама.

Я втянула в себя запах — не маленькими терапевтическими вдохами, которым научила меня Клаудия, а так, как это делал мой отец. Закрыла глаза и позволила этой картине заполнить мой разум. Запах сухой земли, раскрывающейся навстречу весеннему дождю. Он открыл меня, как ключ.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн…»

— Петрикор, — сказал Рене. — Слово образовано от греческого petra, что означает камень, и ichor — неземная кровь греческих богов. Растения выделяют масло, которое замедляет прорастание семени в условиях, сложных для выживания. Оно впитывается в поры камней и высвобождается вместе с водой. Говорят, что это запах окупившегося ожидания.

Я незаметно вытерла глаза, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Знаешь, — проговорил он, — ты мне кого-то напоминаешь.

Я подняла голову.

— Возможно, мою мать — Викторию Уингейт. Говорят, я похожа на нее.

— Да, но я подумал не о ней.

— О ком же тогда?

— О твоем отце, Джоне. — В его интонации ясно слышалась нежность.

Внезапно севшим голосом я почти прохрипела:

— Вы знали его?

— Когда-то очень давно мы работали вместе. Твой отец, как и ты, верил, что запахи живые. Это то, что делало его исключительным профессионалом. Это был его дар.

Вспомнила тоску на лице отца, вдыхающего запах горящих бумажек. Его руку, протянутую, чтобы схватить флакон с синей пробкой, когда он летел вниз. Мне оставалось только с горечью произнести:

— Не всегда.

— Ничто не может быть всегда. Это первое, чему учит нас запах. — Рене внимательно посмотрел на меня. — Отец рассказывал тебе, как он занялся ароматами?

— Нет.

«Еще один секрет».

— Из-за своей матери. Она умерла, когда ему было всего двенадцать, если не ошибаюсь.

— Что произошло? — Я затаила дыхание, мысленно умоляя: «Пожалуйста, только не утонула!»

— У нее был рак. И, видимо, она слишком долго тянула с походом к врачу, скрывала. Однако провела в больнице несколько недель, прежде чем скончалась. Джон говорил, что она терпеть не могла тамошние запахи, поэтому он тайком привозил другие, — грустно улыбнулся Рене. — Он принес с кухни примерно половину бутылок со специями. Сидел на ее кровати, пока она сочиняла истории о каждом из них и о своем храбром Джеке, который охотился за запахами.

«Во времена забытых тайн, Эммелайн, жила-была прекрасная королева, заточенная в огромном белом замке. Никто из рыцарей не мог спасти ее».

О, — только и смогла вымолвить я.

«Раскрой свое сознание, — произнес голос отца. — Слушай эти истории».

Оказалось, что правда была рядом все это время, скрытая в его сказках, как ароматические бумажки во флаконах.

В голове стучало; мне нужно было время, чтобы осознать все услышанное.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

— Приходи еще.

Подойдя к двери, остановилась, обернулась:

— Спасибо вам.

Рене посмотрел мне прямо в глаза:

— Он был хорошим человеком, Эммелайн. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Домой я поехала на автобусе, чтобы не идти вдоль пристани. Все те же жесткие сиденья, те же усталые люди, что и в первый день, когда я приехала в Inspire, Inc. Ничего не изменилось, кроме меня. Я сидела там среди маркеров закончившегося рабочего дня, вспоминая Эммелайн в старой толстовке, которая прибыла сюда в поисках своего парня, своего прошлого.

Потеряла Фишера, но встретила Викторию и решила, что обрела будущее. Новую жизнь. Лучшую Эммелайн. Я вошла в мир Виктории, сбросив все остальное, будто старую одежду. Разговор с Рене, запах трубочного дыма и петрикора стали стуком кулака в закрытую мной дверь.

«Впусти меня».

Я знала Рене всего полчаса, но доверяла ему. То, что он сказал, имело смысл, потому что казалось элементарным и истинным. Он дал мне кое-что новенькое, особое.

В моем сознании отец всегда был только моим отцом — он никогда не был ребенком. Теперь впервые я представила его другим — одиноким испуганным подростком. Я знала, каково это — потерять родителя. Будто образуется пробоина, в которую ты проваливаешься и не можешь выбраться.

«Ох, папа, чего еще я не знаю?»

Домой вернулась поздно. Виктория принимала душ в ванной на первом этаже. Я направилась на кухню, но, проходя через гостиную, увидела мигающий огонек автоответчика, и меня охватила тоска по дому. Колетт и Генри еще не видели журнал; у них не было подписки, и пройдет некоторое время, прежде чем кто-нибудь даст им экземпляр. Это если они вообще увидят его… Я подняла трубку и нажала кнопку прослушивания голосовой почты. Я жаждала утешения в их голосах, даже если это была всего лишь запись.

Сообщения ничем не отличались от предыдущих. Колетт рассказывала истории из жизни отдыхающих, приправленные забавными комментариями. Протягивала ниточку, как бы далеко я ни уехала. Но, слушая четвертое, пятое, затем шестое послание, я ощущала, как они меняются.

«Позвони нам, дорогая».

«Нам нужно с тобой поговорить».

А потом голос Генри: «Додж… Эммелайн… мне очень жаль…»