Компания Виктории располагалась в зеленом стеклянном здании, окруженном кирпичными соседями, как река грязными берегами. Секретарь за стойкой бросила на меня скептический взгляд, смерив сверху донизу. Я вдруг остро осознала, как выгляжу в ее глазах. Старые джинсы, выцветший красный рюкзак с потертыми лямками. Немытые целую неделю волосы, поскольку я не могла себе позволить платить за душ. В автобусе никто и не обратил на это внимания, но тут был не автобус.

Женщина положила руку на телефон, но тут к ее столу подошел мужчина в строгом черном костюме. Она расцвела и забыла обо мне.

Улучив момент, я скользнула к кожаному дивану без спинки, скрытому от стойки ресепшена двумя ивами в высоких черных горшках. С этой позиции можно было наблюдать и за лифтом, и за входом. Прежде хотелось увидеть свою мать, а потом сказать ей, кто я.

Время близилось к обеду. Хорошо одетые мужчины и женщины текли через вестибюль. Наблюдая за ними, я вдыхала запахи. Аромат, витавший вокруг меня, был искусственным, но подобран прекрасно: смесь прохладной зелени, травы, воды и чего-то еще.

«Денег», — подумала я и чуть не рассмеялась, впервые со дня приезда в город.

«Нас заботит все, вплоть до мельчайших деталей», — говорилось в статье.

Через вращающуюся дверь вошел пожилой мужчина. Его джинсы и простая рубашка, седые волосы, собранные в короткий хвостик, резко контрастировали с окружающей обстановкой. Когда он проходил мимо, я уловила запах чего-то похожего на трубочный дым. Это так напомнило мне о хижине, что я едва удержалась, чтобы не последовать за ним, однако осталась на месте.

Будучи здесь, вдруг поняла: я вовсе не уверена, что произойдет именно то, о чем я думаю или на что надеюсь. Я искала женщину, которая с экрана телевизора умоляла вернуть ей дочь. Вместе с тем я искала женщину, которая перестала меня искать. Совершенно непонятно, которую из двоихх я найду. Если даже она признает меня.

После новости о Фишере, возможно, моей единственной реальной надеждой был шанс решить, нужна она мне или нет.

Наблюдение за вестибюлем длилось почти три часа. В животе урчало. В рюкзаке лежал последний сэндвич. Но мне не хотелось привлекать внимание секретаря.

Я почти сдалась, когда двери лифта снова открылись и оттуда вышли две женщины. Одна из них была молода, ее светлые волосы до плеч были аккуратно пострижены. Другая стояла спиной ко мне, но я могла видеть простой и вместе с тем изящный черно-белый костюм. Ее волосы были собраны, несколько темных локонов выбилось наружу. До меня донесся аромат меда и янтаря.

«Приди и найди меня», — казалось, шепчет он мне. Я встала и последовала за ними через вестибюль, избегая взгляда секретаря. У вращающейся входной двери женщина с черными вьющимися волосами повернулась к блондинке:

— Как думаешь, ты справишься с этим? — это был вопрос, на который можно было дать только один ответ.

— Конечно, мисс Уингейт. Я ценю ваше доверие ко мне.

Виктория положила руку на вращающуюся дверь.

— Хорошо, — кивнула она. — С нетерпением жду, что ты придумаешь.

И она вошла в вертушку, оставив блондинку в шлейфе своих духов.

Я поспешила за Викторией, неуклюже протискиваясь в стационарную дверь справа.

— Прошу прощения! — окликнула я ее.

Виктория повернулась, смерила меня с головы до ног.

— Да? — сказала она, растягивая гласную. Ее аромат окружал меня, мешая сосредоточиться.

— Меня зовут Эммелайн, — едва выговорила я. — Вероятно, вы моя мать.

Я услышала, как она резко втянула воздух. Покачала головой, но от гнева или разочарования — определить не получилось.

— Мою дочь зовут… звали Вайолет, — возразила Виктория. — Если ты заявляешь нечто подобное, то должна позаботиться о неоспоримых фактах.

«Твой день рождения — в первый день весны, Эммелайн. Пахнет фиалками».

«О, папа, — подумала я. — Что ты наделал?»

Она уже отворачивалась, собиралась уйти. Если она это сделает, я никогда не получу никаких ответов. И снова стану наполовину никем.

— Мой отец был ученым! — выпалила я. — Он ненавидел зиму и любил запахи. Он рассказывал мне истории о человеке по имени Джек — охотник за запахами.

Она остановилась, ее взгляд снова скользнул по мне. Смотреть на нее было все равно что смотреть в одно из этих зачарованных зеркал и видеть красивую, более взрослую и гораздо более уверенную версию себя. Похоже, Виктория тоже осознала это, и выражение ее лица изменилось от раздражения к замешательству.

— Как, ты сказала, тебя зовут?

— Эммелайн.

— Ну, конечно! Имя его матери, — невесело усмехнулась она. Лицо было спокойно. — Где же твой отец? — Она посмотрела мне за спину. — Где Джон?

Я покачала головой, не желая произносить это вслух. Что-то странное и личное промелькнуло на ее лице. Но она быстро взяла себя в руки.

— Ты здесь, — тихо сказала она. — Ты со мной.

Мы стояли там, глядя друг на друга, а мимо нас по тротуару шли люди. Виктория, казалось, не могла пошевелиться. Двигались только глаза, которые все смотрели и смотрели на меня.

Какой-то мужчина толкнул ее, она словно очнулась. Достала телефон и набрала номер.

— Отмени мои встречи на остаток дня. Да, именно так.

Убрала телефон и спросила:

— Пообедаем?

Она снова говорила как Виктория Уингейт, ровно и уверенно. Почти незаметно шмыгнула носом и посмотрела на мой рюкзак.

— Обещаю, мы найдем кое-что лучше, чем арахисовое масло, — улыбнулась она.

Машина Виктории, серебристая и низкая, легко скользила в потоке автомобилей. Ее тонкие руки крепко держали руль. Ее духи были такой неотъемлемой частью ее тела, что, казалось, исходили из завитков ее волос. Я не могла оторвать от нее глаз. Как может такая потрясающая женщина быть матерью, тем более моей? Ни одна из матерей, увиденных мной по телевизору, ни одна из гостивших у нас в бухте, даже самая красивая, не могла сравниться с Викторией. Дело было не только в ее коже, волосах или глазах, потому что у меня тоже все это было. Дело было в ее самоощущении. Как если бы я была ароматической бумажкой, а она ею, когда та горит.

Мы остановились перед старым каменным зданием. Вдоль дорожки тянулся навес. Мужчина в зеленом пиджаке вышел и открыл мою дверь, потом дверь Виктории. Меня удивило, что она бросила ему ключи. Не было похоже, что они знакомы, но она ничуть не обеспокоилась, когда он уехал на ее машине. Интересно, получим ли мы автомобиль назад?

— Здесь тихо, и еда вполне приемлемая, — сказала Виктория, пропуская меня вперед.

Женщина у входа поприветствовала ее по имени, затем скептически посмотрела на мою одежду. Виктория что-то тихо сказала, и после недолгого совещания нас усадили за уединенный столик с видом на сад, протянув каждой меню, тяжелое, как книга. Тут же появился официант и поставил на стол стаканы с ледяной водой. Полукружья лимонов мерцали меж кубиков льда, как кусочки солнечного света. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить его, но он уже исчез.

— Помогала им с баром. — Виктория подалась чуть вперед. — Оказывается, можно увеличить продажи рома, просто добавив в воздух запах кокоса.

Она подмигнула мне. Я всегда думала, что подмигивание — самая странная человеческая гримаса, с которой я сталкивалась после того, как покинула остров. Один глаз закрыт в абсолютном доверии окружению, другой открыт для наблюдения. Для Дилана это было оружием. У Виктории выглядело как приглашение.

Я пыталась читать меню, но все время отвлекалась. Ароматы из кухни наполняли комнату — тающее масло, жарящееся мясо, мягкие и острые специи. Все они были лучше, чем запахи из ресторанов, мимо которых мне довелось проходить во время пребывания в городе. Мой рот наполнился слюной, а нос был так сосредоточен, что я едва смогла пролистать первые несколько страниц.

Саблезуб в мисо-глазури.

Утка сухого созревания, подаваемая с тыквенным пюре.

Вагю стейк «Нью-Йорк».

Я понятия не имела, что все это такое, кроме утки, которую было очень жаль. Сухое созревание звучало как особенно плохая смерть для водоплавающей птицы.

Вернулся официант.

— Могу я сама заказать все для нас обеих? — спросила Виктория. Я благодарно кивнула. — Есть что-то, что ты не ешь? Аллергия?

Я покачала головой. Никто раньше ни о чем подобном меня не спрашивал. На острове я ела то, что собирала, а в бухте — что подавали на стол. Теперь придется есть то, что не сочетается с банкой в моем рюкзаке.

— Начнем с супа из моллюсков, — выбрала Виктория. — Остальное закажем позже.

Официант уважительно кивнул и снова исчез.

— Они готовят суп из свежих моллюсков, — пояснила она. — Это необыкновенно.

Молодая женщина с причудливой косой принесла нам корзинку с еще теплым французским хлебом. Я наблюдала, как Виктория намазывает один кусочек маслом, которое растекается, испуская слабый цветочный аромат.

— Вот, — протянула она его мне.

Корочка под моими зубами подалась с нежным хрустом, мягкое масло таяло на языке. Его вкус был даже лучше, чем запах. После почти двух недель жесткого матраса, незнакомых людей и неудач я хотела заползти в эту мякоть и остаться там навсегда.

Виктория поднесла стакан с водой к носу и сделала быстрый автоматический вдох, прежде чем выпить. Она поймала мой взгляд и неестественно улыбнулась.

— Я всегда проверяю, — сказала она. — Есть разница, свежий лимон или нет, не так ли? Когда он слишком долго пробыл в воде, то пахнет так, будто там притаился подвал или что-то в этом роде.

Я никогда не пила воду с лимоном, не проводила много времени в подвале, но знала, что она имеет в виду. Например, так одна маленькая деталь может испортить все. Когда я вспоминала о своем отце, я чувствовала примерно то же самое.

— Да, — согласно кивнула я, испытывая одновременно облегчение и трепет.

Слегка напряженно подавшись вперед, Виктория спросила:

— Куда он тебя увез?

— На остров, — ответила я, думая об архипелаге, об этих точках и черточках суши — шифре, который невозможно разгадать.

— Какой у него запах?

Вопрос был неожиданным. Но поскольку она спросила, я задумалась и поняла, что в действительности только это и важно. Единственное, что может рассказать правду о месте, где вы жили, и вашем прошлом.

— Кедр, хвоя и ель. Яблоневый дым. Соленая вода. Металлический запах прямо перед бурей, — сказала я и почувствовала, как вошла в раж. — Морошка, черника, смола на кончиках пальцев. Мокрая земля. Ох, и сморчки! — Опомнившись, я смущенно замолчала.

— У тебя мои гены, — пробормотала Виктория.

— Еще фиалки. Папа всегда говорил, что это запах моего дня рождения.

Она нахмурилась.

— Твое имя Вайолет, но родилась ты двадцать второго ноября.

— Что? — не поняла я. Мой день рождения — это первый день весны. Это то, кем я была. «Зелень в воздухе», — сказал бы мой отец.

— Я помню, — сухо повторила Виктория. — Шел снег.

Я сидела ошеломленная и молчала. Я не знала эту девушку, эту Вайолет, рожденную в снегопад. Но в дате, которую дала мне Виктория, была точность, некая фактичность, которой всегда недоставало папиной версии. Мой отец — ученый и сказочник.

— Кто еще там жил? — поинтересовалась Виктория после паузы, а услышав, что никого, спросила: — Это, наверное, было ужасно для тебя?

Принесли суп, изящные круглые миски, наполненные сливочно-белым; серые раковины моллюсков, разбросанные по верху, раскрывшиеся, словно в безмолвных аплодисментах. Аромат вернул меня в лагуну, перед моим мысленным взором фонтанчик воды вырывался из песка, пока я мчалась по пляжу.

«Вон там, папа. Вот они. Лови их».

Что было реальным в той жизни?

— Где ты остановилась? — Голос Виктории вернул меня к столу.

Прогнав воспоминания, я рассказала ей о хостеле. Она внимательно слушала подробности о моем проживании, и ее идеальные брови поднимались все выше.

— Ну, это больше никогда не повторится, — сказала она. — Ты поедешь ко мне домой. У меня всегда готова лишняя комната. На всякий случай.

Я вдохнула мед ее духов, почувствовала, как он обволакивает меня.

«Она держала для меня комнату», — подумала я.