Когда мы были младше, Фишер научил меня читать по лицам и распознавать ложь. Со временем я поняла, что у лжи есть еще и запах. Она всегда пахнет слишком сладко, словно ей нужен дополнительный импульс обонятельного убеждения. И все же, пока Меридил говорила в то воскресенье, я ни разу не почувствовала лжи, ни разу. Причины, по которым она не уехала и ничего не рассказала Фишеру, не имели для меня никакого смысла, а для нее они определенно имели смысл. Она верила в то, что говорила. Она говорила правду, даже если это была только ее правда. Я унюхала это.

Вспомнились письма Фишера, распечатанные статьи из школьного компьютера. Если бы только эти страницы были похожи на ароматические бумажки и могли испускать запахи, тогда я узнала бы, что в них вранье, а что правда. Почувствовала бы, как в случае с Меридил. Возможно, у этих текстов нашлась бы одна общая с ее рассказом деталь — отсутствие лжи. Теперь стало очевидно, что я никогда этого не пойму, если не окажусь подле них. И пока я буду искать Фишера, поищу и свою мать.

И все же невозможно было найти Фишера, не имея ни малейшего представления о том, где он может находиться. Я продолжала надеяться на другое письмо, подсказку, адрес. Шли недели. Беспокойство разъедало меня изнутри. Ночью я лежала в постели, уверенная, что он ненавидит меня, забыл обо мне. Утром ненавидела себя за то, что усомнилась в нем. Каждый день одно и то же, снова и снова. Я пообещала себе, что если не получу письмо к Новому году, то поеду в город. Выслежу его и найду свою мать.

Пришел и ушел День благодарения. Мы срубили рождественскую елку. Я помогала Колетт печь пироги и помешивала горячий шоколад, который она любила готовить дома. Проверяла почтовый ящик. Делала домашние задания, притворяясь, что буду на выпускном. Брала Доджа на короткие прогулки, только их и могли выдержать его старые лапы. Проверяла почтовый ящик. Мы с Меридил закончили убирать коттеджи, но она продолжала приходить в бухту, помогая Колетт с бронированием. Проверяла почтовый ящик. В последний день рождественских каникул я так разнервничалась, что Колетт отправила меня на улицу помогать Генри чинить перила на веранде ресторана.

Было морозно, низко нависали облака, ветер пронизывал насквозь. Даже не знаю, почему мы занимались этим делом в такое время года, но мне было приятно по чему-нибудь колотить. Генри в основном стоял сзади и показывал пальцем; я стучала молотком и чувствовала, как удары отдаются в моих руках, позволяя слегка выпустить пар.

— Следи за гвоздем, — сказал он, когда я вбила один из них криво. Улыбнувшись, наклонился, поймал шляпку гвоздодером и вытащил. — Попробуй еще раз.

Мы продолжили укреплять веранду. С ним мы всегда работали вместе именно так, без лишних слов. Колетт же, напротив, все время говорила. Может быть, поэтому я и рассказала Генри, а не ей.

— Я узнала, кто я такая, — произнесла это, стараясь не смотреть на него.

— Ты? — Он не торопился с вопросами, и в том пространстве, которое он оставил, я нашла место для своих слов. Начала было пересказывать ему, что прочитала в Интернете, но, когда дошла до аппарата отца, Генри положил руку мне на плечо.

— Как ты думаешь, может быть, Колетт тоже должна это услышать? — спросил он и был прав.

Мы вернулись в дом, слушая, как наши подошвы разговаривают с деревянными досками, пока мы идем. Колетт как раз заканчивала готовить ужин.

— Вы вовремя, — сказала она, выкладывая на сервировочную тарелку ломтики жареной свинины. От этого аромата воздух вокруг нас стал золотистым.

— Эммелайн хочет нам что-то поведать, — сказал Генри.

Колетт поставила на стол миску с картофельным пюре и села, глядя на меня.

— Что стряслось? — спросила она.

Я глубоко вздохнула, удерживая в себе все запахи этой кухни, а затем рассказала им — о папе с мамой, о «Найтингейле» и флаконах, которые хранились в ящичках.

— Помню, читала об этом аппарате, когда он только появился, — вспомнила Колетт. — Но потом он просто исчез. Мне всегда было интересно, что случилось.

Генри наблюдал за мной, медленно кивая:

— Так вот почему ты хотела вернуться за флаконом, который оставила в хижине.

— Да, — ответила я. — Теперь я понимаю, что отец делал их, чтобы проверить аппарат и посмотреть, как долго листки могут продержаться, как-то так. Тот был из хижины. И мы тоже.

— А-а, — только и произнес Генри.

— Но в статьях из Интернета кое-что не сходится. Мне нужно проверить и узнать правду.

— Разумеется, — согласилась Колетт. Ее голос звучал ободряюще, но смотрела она на меня точно так же, как в то время, когда я впервые появилась у них дома. Словно сравнивала меня с приливом: легко пришел, легко ушел.

«Ты стала подарком, — говорила она, — когда я меньше всего этого ожидала».

В конце концов мы изрядно проголодались и принялись есть. Додж, который последние полчаса выпрашивал у меня кусочки свинины, подошел и поскребся в дверь. Генри последовал за мной, когда я вышла, чтобы выпустить пса. Мы стояли на крыльце, свежая зимняя ночь окружала нас.

— Колетт когда-нибудь рассказывала тебе, как мы оказались здесь?

— Она сказала, что вы познакомились в парке в Нью-Йорке. Ты нашел здесь работу и попросил ее поехать с тобой.

Даже после стольких лет я помнила эту историю.

— А она сказала, что ответила отказом?

Я с удивлением посмотрела на Генри:

— Нет!

Он тихо рассмеялся.

— Она заявила, что не может сбежать на другой конец страны с парнем, которого только что встретила. Но я все равно уехал. Провел здесь неделю в страданиях. Было ощущение, что я заслуживаю те неприятности, которые со мной случаются. И вот однажды днем появилась она, шла по этой грязной дороге мне навстречу. Сказала, что не знает, о чем думала, когда позволила мне уйти, — улыбнулся Генри. — Это был лучший момент в моей жизни.

Над бухтой разошлись облака, ровно настолько, чтобы сквозь них просвечивала луна.

— Полная, — указал на нее Генри. — Завтра будет прилив.

Я вспомнила ту ночь, когда мы с Фишером убежали. Взяла Генри за руку и придвинулась к нему, к исходящему от него запаху краски и опилок.

— Генри, — сказала я, — мне не хотелось оставлять тебя и Колетт, когда…

— Знаю. — Он положил свою мозолистую руку поверх моей. — И в следующий раз не захочешь. Это нормально.

На следующий день на небе не было ни облачка. Вернувшись из школы, я узнала, что Генри воспользовался погодой, чтобы доставить товары на острова. Обычно он возвращался домой к четырем, но уже стемнело, и Колетт собралась было позвонить в береговую охрану, когда он вернулся. Когда мы наконец услышали мотор лодки, я спустилась на причал, чтобы встретить его.

— Колетт в ярости, — предупредила я.

— Само собой, — усмехнулся Генри и вытащил из лодки матерчатый мешочек. — Это тебе.

Я взяла его неуверенными пальцами. Предмет внутри был цилиндрическим и не слишком тяжелым. Запустила руку, вытащила, недоверчиво подержала в руке. Мой флакон!

— Спасибо!

— Я подумал, что он может тебе понадобиться.

Наверху, в доме, открылась входная дверь.

— Ты все еще цел, дед? — позвала Колетт.

Генри подмигнул мне:

— Не могла бы ты спрятать куда-нибудь этот мешочек? Колетт сказала, что если я еще раз отправлюсь через канал, она оторвет мне голову.

Той ночью, пока Генри и Колетт спали, я паковала свои вещи. На этот раз оставила записку.

Отправилась искать правду. Буду звонить. Обещаю. Люблю. Эммелайн.

Опять положила флакон в рюкзак. Наклонилась к Доджу, обняла его и поцеловала в голову.

— Я вернусь, — пообещала шепотом.

Додж глаза не открыл, но подвинулся, освобождая мне путь.