На следующий день была суббота. Как всегда в начале ноября, погода становилась холодной и сырой. Войдя на кухню, я с удивлением обнаружила мать Фишера и Колетт, сидящих рядом, словно две близкие подруги, и пьющих кофе. Я не видела Меридил с того самого утра в больнице.

«Это ты виновата, что он ушел», — подумала я, ощетинившись.

Колетт повернулась ко мне:

— Вот и ты, Эммелайн. Теперь, когда ты переболела желудочным гриппом, пришло время провести генеральную уборку коттеджей. Их нужно покрасить, постирать шторы. Меридил будет приходить по выходным и помогать тебе.

Колетт говорила тем же любящим тоном, что обычно, но на этот раз не терпящим возражений. Очевидно, мое наказание за кражу лодки Генри было отсрочено, а не отменено.

— Мы с Доджем немного староваты для столь тяжелой работы, — добавила Колетт и наклонилась, чтобы погладить пса. Тот внимательно посмотрел на меня. После моего возвращения Додж стал более настороженным. По-прежнему приходил в мою комнату по ночам, но не ложился у кровати, как обычно, а устраивался прямо перед дверью, словно преграждая мне путь.

— Тебя это устраивает? — спросила Меридил. Она выглядела уставшей и еще более худой, если такое вообще возможно. Я знала, что она все еще живет со своим мужем. И не понимала почему. Думаю, Фишер тоже этого не понимал. Так много еще было непонятного.

Увидев, как брови Колетт недвусмысленно приподнялись, я поняла, что придется работать с Меридил независимо от того, нравится мне это или нет.

— Конечно, — ответила я.

Колетт завела нас в голубой коттедж. Последний раз я была там в конце лета и изо всех сил старалась не думать о Фишере. Столько всего произошло с тех пор, и вот я снова здесь, убираюсь в том же коттедже, все еще гадая, все ли в порядке с Фишером. Некоторые вещи никогда не меняются. Было холодно, поэтому приходилось двигаться быстро, пока настенный обогреватель раскочегаривался. Мы направились к кровати, чтобы снять покрывало, и Меридил инстинктивно пошла к той стороне, которую всегда занимала я, когда меняла простыни с Фишером.

— О, — сказала она, отступая назад, когда мы чуть не столкнулись. — Прости.

«Они тоже делали это вдвоем», — поняла я. Какое-то мгновение пыталась не думать о том, как она там, в том доме, одна двигается от одного угла кровати к другому. Не понимала, как она это выносит.

— Все нормально, — кивнула я и пошла на сторону Фишера. Мы сняли простыни, одеяла и занавески, прежде чем сдвинуть всю мебель в центр комнаты. Вошел Генри. Он принес милую желтую краску, зеленую малярную ленту и валики на длинных ручках.

— Это сделает Колетт счастливой, — сказал он, бросив на меня многозначительный взгляд и направляясь к двери. Похоже, совсем сорваться с крючка мне все же не удалось.

Пока Меридил накладывала ленту на отделку, я приготовила валики и накрыла пол брезентом. Мать Фишера делала свою работу тщательно, снимая кусок скотча и снова накладывая его, чтобы убедиться, что покрытие идеально.

— Эта часть будет за кроватью, — пояснила я в какой-то момент.

Она вздрогнула и быстро схватилась за край ленты.

— Простите, — я поторопилась успокоить ее. — Просто хочу сказать, что это место не будет слишком заметно.

Меридил кивнула. Я постаралась не обратить внимания, как сильно это движение напоминает Фишера, а она продолжила свои манипуляции с лентой. Наконец она закончила, мы окунули валики в краску и принялись красить стены. Меридил работала быстро и без остановки. Сначала я подумала, что она, должно быть, сильнее, чем кажется, но по мере того, как шел день, поняла — ей просто наплевать на усталость. Будто ее тело не принадлежало ей и не было нужды заботиться о нем.

— Слышно что-нибудь от Фишера? — не выдержала я. Не могла не спросить, хотя знала, что Фишер никогда не пошлет письмо, которое может перехватить его отец.

Меридил однако кивнула:

— Через Колетт.

Я и не знала.

— Ты тоже получила?

Я кивнула.

— Он сказал тебе, где находится? — Было явно видно, что ей крайне трудно спрашивать об этом.

— Нет, — ответила я. Мы посмотрели друг на друга и, думаю, обе поняли, что я ничего не скажу ей, даже если буду знать наверняка. Мартин не должен узнать.

В тот первый уик-энд мы почти не разговаривали. Казалось, для нас нашелся свой оптимальный способ общения — только информативные вопросы. Это напомнило мне о тех днях, когда мы сидели по обе стороны больничной койки Фишера.

— Не могли бы вы передать мне эту тряпку?

— Вы хотите пообедать?

И все же чем больше я наблюдала за ней, тем громче звучали в моей голове вопросы, которые я не задала.

«Почему вы остались?»

«Как могли отпустить Фишера?»

«Если мне придется работать с ней, — подумала я, — может быть, удастся узнать хотя бы одну правдивую историю». Это будет нелегко: Меридил была такой же пугливой, как Фишер во время первого сильного шторма на острове. События последних недель только усложнили задачу.

Отец учил меня, что лучший способ заставить дикого зверя заговорить с тобой — это быть тихим. Я терпеливо ждала, позволяя времени виться вокруг нас. В конце дня Меридил исчезала на тропинке, как дым, но я знала, что она вернется. Она обещала Колетт, а мать Фишера умела держать обещания, это бесспорно.

Всю следующую неделю я проводила обеденное время в библиотеке, но больше ничего не обнаружила о своей матери. Последние пять лет Inspire, Inc. сопутствовал огромный успех. Список клиентов — теперь уже более открытый — включал отели и магазины, сотрудничество которых с компанией являлось подтверждением ее преданности своим клиентам. О личной жизни Виктории Уингейт — ни строчки, как и о моем отце.

Однако все прочитанное об ароматах заставило меня задуматься. Хорошо это или плохо, но запахи всегда играли важную роль в моей жизни. Тем не менее я не представляла, как их использовать, и уж точно не так, как это описывалось в статьях. Если верить Виктории, созданные ею ароматы были словно волшебная палочка, которой она могла пользоваться как ей заблагорассудится.

Я подумала, что если запахи могут заставить клиентов потерять счет времени или рискнуть деньгами, которых у них, вероятно, нет, то можно ли использовать их, чтобы заставить кого-то открыть вам секрет?

Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике долгожданное очередное письмо от Фишера.

«Питомник отличный. Парни, с которыми я живу, — нормальные ребята. Город — большой».

Слова были ровными, информативными, но и только. Все это выглядело как сочинение на тему «Как я провел это лето», с неохотой написанное учеником. Я хотела услышать Фишера, но мое сердце разрывалось от того, что самого важного для меня в письме он не сказал.

«Люблю тебя. Скучаю по тебе».

С каждым письмом он отдалялся, словно все его чувства ко мне медленно, но верно исчезали. Может быть, он пишет только потому, что чувствует себя обязанным? Как мне это узнать?

Обратного адреса, как обычно, не было. Написать ответ — невозможно.

Я ничего не могла поделать. Единственное, что придавало мне сил — решимость узнать тайну Меридил. Я думала о том, чтобы отнести ее Фишеру, вручив как подарок.

«Видишь? Я люблю тебя. Это тебе».

Я знала, что у меня будет только один шанс сделать все правильно, и поэтому наблюдала и ждала. Было видно, как Меридил постепенно расслабляется, раскрывается, совсем как Фишер в то первое лето в бухте. Приезжая в субботу утром, она двигалась порывисто и напряженно, но с течением времени становилась все более воздушной. Перестала озираться и бесконечно переделывать свою работу. С каждым новым уик-эндом ее переход в наш мир давался все легче, и ей все больше не хотелось возвращаться на холм. Я ждала подходящего момента и еще одной весточки от Фишера, но ни того, ни другого не произошло. С последнего письма минуло больше двух недель.

«Где ты, Фишер? — спрашивала я. — Ты еще любишь меня? Любил ли вообще?»

Перебирала причины, по которым он хотел бы забыть меня. А может, он уязвлен и страдает там, где я его никогда не найду? Не знала, сердиться мне, грустить или забыть. Этот мир был полон вещей, о которых я ничего не знала.

В следующую субботу Колетт попросила, чтобы мы с Меридил тщательно убрались в красном коттедже, отмыли его до блеска.

— Будет так здорово, когда мы это сделаем! — сказала она, провожая нас.

— Ей легко говорить, — заметила Меридил, когда мы двинулись по тротуару. На ее губах мелькнула улыбка. Впервые. Время пришло.

У меня была футболка, которую я носила в последний день нашего с Фишером пребывания на острове, та, что хранила его запах. Тогда я еще не знала, чем закончится день, но после того, как мы вернулись в бухту, я спрятала ее глубоко в шкаф. Время от времени я вынимала ее и подносила к носу, чтобы немного побыть с Фишером.

«Где ты? — мысленно произнесла я, будто запах мог ответить. — Напиши мне. Пожалуйста». В воскресенье утром я надела эту футболку. Запах заставлял меня вернуться на остров, но я натянула поверх чистую толстовку, чтобы замаскировать его.

«Время помочь мне, Фишер!»

Мы с Меридил работали на кухне красного коттеджа. Я старалась не шуметь, подстраиваясь под ее движения, как это сделал бы Фишер. Примерно через час моя кожа нагрелась, и под действием тепла запах на футболке стал крепчать, расширяться. Не глядя на напарницу, я стянула толстовку и позволила флюидам проникнуть в комнату. Знала по личному опыту, как ароматы могут подкрадываться к тебе сбоку, проникать внутрь, заставляя блуждать твой разум и сердце. Это заняло некоторое время. Я изучала лицо Меридил, оно изменилось, раскрылось. Движения рук замедлились. Она посмотрела вверх, в окно, на воду. И заговорила, словно обращаясь не ко мне, как если бы слова, просто сказанные в никуда, все еще оставались тайной. Или, возможно, она пыталась адресовать их прямо Фишеру.

— Мой отец был бейсболистом, — начала она, продолжая тереть губкой поверхность. — Ему нравилось бить вещи. У нас их было немного, но если бы мы только заикнулись об этом, он вышвырнул бы нас из дома. Его команда постоянно ездила на игры, так что он часто отсутствовал, но мне казалось, что каждый раз, когда он возвращался домой, моя мама беременела. А если моя мама не могла… — тут она бросила на меня быстрый взгляд. — Ну, он просто выбирал кого-нибудь другого.

Я стояла рядом с ней, не двигаясь. Тихий колодец воды, ожидающий камни ее слов.

— Обычно это была моя старшая сестра, — сказала она через некоторое время. — Но однажды ночью это случилось… Мне только-только минуло шестнадцать. На следующее утро я ушла еще до того, как кто-нибудь проснется. Хотела автостопом выбраться из города. Мартин был тем, кто подобрал меня — он как раз приезжал в город, чтобы купить рыболовные снасти. Он был так добр. Казалось, это судьба. Он спросил, куда я направляюсь. «Куда-нибудь, где меня никто не найдет», — ответила я. На что он сказал, что как раз знает такое место. Надо отдать должное Мартину, он не солгал.

Тут она рассмеялась, скорее плечами, чем издав какой-либо звук.

— Но он… — Сама того не желая, я посмотрела на ее руки, на которых иногда появлялись синяки.

— Знаю. Впрочем, он не всегда был таким.

— Почему вы не ушли?

— И куда мне было идти? — покачала она головой, затем, помолчав, продолжила: — Знаешь, Мартин был единственным, кто когда-либо говорил мне, что я красивая. Когда мы впервые встретились, он просто держал мое лицо ладонями и смотрел на меня. Лгала я. Сказала, что могу выйти с ним на лодке в океан. Сказала, что мы будем счастливы.

Мне хотелось поспорить с ней, возразить, что она лжет только самой себе, но не могла вымолвить ни слова. Она взглянула на меня:

— Мартин рассказывал, что лососи всегда возвращаются на нерест в одну и ту же реку. Ее запах тянет их вверх по течению. Может быть, мы больше похожи на рыб, чем думаем? Я знаю точно — встретив Мартина, я почувствовала себя как дома, — уверенно произнесла она и снова засмеялась тем странным смехом. — Наверное, это должно было меня насторожить, а?

Мне казалось, что я тону. Я сосредоточилась на запахе Фишера, хотя уже чувствовала, как он исчезает с футболки.

— Почему вы ничего не рассказали об этом Фишеру? — спросила я.

— Чтобы защитить его. — Ее ответ был быстрым, слова отшлифованы годами размышлений.

— От чего?!

Я думала о Фишере, лежавшем на больничной койке, об отпечатке ботинка на его груди, о его взгляде. Насколько я могла судить, она ни от чего его не защитила.

— От себя.

Я ошарашенно вытаращилась на нее. Меридил с трудом подбирала слова, а ведь логика не требует слишком сложных формулировок.

— Когда родился Фишер, — выговорила она наконец, — его завернули и отдали мне. Он был таким совершенным. Таким чистым, понимаешь? И я подумала: если он не узнает, откуда я, это не коснется его. Может быть, я и не могла остановить Мартина, однако я могла держать это подальше от сына.

— Но он хотел знать. Он вас спрашивал.

Лицо Меридил было печальным, но решительным.

— Ты не знаешь, что будешь делать, пока не окажешься в подобной ситуации, Эммелайн. А ты очень далека от нее, — сказала она, взяла губку и продолжила уборку.