— Довольно! — сказал Генри с твердостью, которой я никогда раньше не слышала. Даже Мартин отступил назад. Фишер все еще лежал на песке и смотрел на отца. Отметина на подбородке была угрожающе красной, но больше меня испугало выражение его глаз. Генри указал на канал. Первые кончики скал начали проступать сквозь воду.

— Нам пора, — предупредил он. — Немедленно — или мы застрянем здесь на месяц.

Слишком быстро. Слишком. Часть меня все еще бежала по тропинке к лагуне.

— Я не пойду, — процедил Фишер, поднимаясь на ноги.

Мартин снова направился к сыну. Не было способа одолеть его, это стало понятно. Мартин никогда не уедет без Фишера, он не допустит такого унижения и заставит Фишера подчиниться.

Или будет еще ужаснее, если Мартин сам останется здесь. На мгновение мне представилось, как он прикасается к деревьям, нашим вещам в хижине, его запах проникает во все вокруг. Я не могла этого вынести.

— Остановись, — повторила я. — Мы пойдем.

Мартин помедлил. Фишер посмотрел на меня, его отношение к моим словам как к предательству было написано на его лице.

Что я только что сделала?

— Ну и здорово. — Генри увидел проход и быстро двинулся вперед, пресекая дальнейшие дискуссии. — Мартин, ты со мной. А ты, Фишер, поведешь мою лодку через канал.

Я видела, как Мартин взбрыкнул.

— Фишер знает эту лодку, — объяснил Генри Мартину и снова повернулся к Фишеру. — После канала ты пойдешь со мной обратно в бухту, понял?

Фишер не двинулся с места.

— Сейчас, — скомандовал Генри. — Или никогда.

Фишер в последний раз бросил на меня взгляд и зашагал к маленькой белой лодке.

— Флакон моего отца, — вдруг вспомнила я. — Он все еще в хижине.

— Нет времени, — сказал Генри.

Месяц назад путешествие на острова показалось долгим, однако это было ничто по сравнению с обратной дорогой. Мы с Фишером еле прошли через канал, камни скребли по корпусу. На открытой воде единственными звуками были рев мотора и шлепки кильватерной струи о нос нашей лодки. Небо темнело. Фишер молча стоял у штурвала, крепко сжимая руль. Я всегда думала, что он похож на свою мать. Теперь, когда его плечи были напряжены, а рот стал жестким и безжалостным, он выглядел совсем как его отец.

— Фишер, — начала я.

— Не сейчас, — мотнул он головой. То ли это из-за волн, то ли из-за отца, а может, из-за меня, я не знала. Интересно, скажет ли он мне об этом когда-нибудь?

Колетт ждала под большим фонарем на причале, обняв за плечи мать Фишера. Их лица обмякли от облегчения, потом расплылись от страха. Колетт практически прыгнула в нашу лодку, когда мы подошли ближе, и обняла меня.

— Девочка моя дорогая, — прошептала она. — Ты нас так напугала.

Мать Фишера ждала, не сводя глаз с сына. Он даже не взглянул на нее, когда Генри остановился на другой стороне пристани. Фишер сошел с лодки на негнущихся ногах, его отец следовал за ним.

— Ключи, — обратился Мартин к жене, протягивая руку. Она положила их ему на ладонь.

— Пошли, — приказал он, направляясь к грузовику.

— Может быть, ужин… — начала было Колетт.

— Нет, спасибо.

И они уехали.

— Мы не можем просто позволить им… — сказала я, когда грузовик тронулся с места.

Колетт только нахмурилась и безнадежно покачала головой:

— Ты думаешь, мы не пробовали?

Колетт, Генри и я сидели за обеденным столом. Еда лежала перед нами на тарелках, но мы все словно забыли, для чего она.

— Это была моя идея поехать на остров, — сказала я. Нельзя было позволить Фишеру взять вину на себя.

— Сегодня было долгий день, — откликнулась Колетт. — Поговорим об этом завтра.

И мы бы так и поступили, я точно знаю. Но меня не покидало ощущение, что этот день еще не закончился. Полагая, что спасаю Фишера, увозя его от отца на остров, я сделала только хуже. Теперь они дома, без свидетелей. Что теперь могло быть с ним, оставалось только догадываться.

Пошла в спальню, переоделась, села на кровать и стала ждать. В три ночи вошла Колетт.

— Фишер, — только и смогла произнести она.

Больничный коридор простирался передо мной, бесконечный и пустой, но запахи говорили мне все — кровь, любовь и страх, и все это скрывал резкий, фальшивый запах дезинфектора и моющих средств, маска, которая все время сползала.

Мать Фишера стояла у двери в его палату, заложив руки за спину. Позади на кровати лежал ее сын, с лицом непонятного цвета, совсем непохожий на себя. Рука — загипсована, а там, где больничный халат не совсем прикрывал грудь, виднелось что-то похожее на след от ботинка.

Подойдя к кровати, я тронула его за пальцы. Он открыл глаза. Фишер, которого я нашла в них, был слишком взрослым и сложным, почти неузнаваемым. Пытаясь не показывать в полной мере все свое смятение, я прошетала:

— Прости. Прости.

В другом конце палаты рядом с Колетт и Генри стояла медсестра.

— Не могу заставить ее выпустить это из рук, — услышала я шепот медсестры.

Обернувшись, я увидела в руках Меридил бейсбольную биту.

— Она остановила его, — сказала медсестра.

— Где он сейчас? — спросила Колетт.

— В палате дальше по коридору. С ними обоими все будет хорошо.

— Хорошо? — удивленно произнес Генри таким тоном, что мороз пробежал по коже. — Хорошо уже не будет никогда!

— Я могу только залатать их, — устало произнесла медсестра, дежурившая всю ночь.

В конце коридора раздался сердитый мужской голос. Рука Фишера непроизвольно сжалась в кулак.

Я сидела у кровати Фишера, его мать — по другую сторону. Она редко выходила из палаты, а когда выходила, почти никогда не навещала мужа, чья палата была дальше по коридору.

Мы с ней практически не разговаривали, только «могу я принести вам поесть? Вы хотите немного отдохнуть?» Но я видела, как она смотрит на Фишера так, словно он был птицей, которая может улететь. Сам Фишер больше молчал, отвечая только на самые необходимые вопросы. Порой хотелось, чтобы его мать ушла и у меня появилась возможность поговорить с ним наедине. Столько всего хотелось сказать, спросить! Но как назло, всякий раз, когда она выходила, появлялась медсестра, чтобы измерить ему давление и температуру.

Поэтому я попыталась говорить руками, мои пальцы касались его пальцев или неповрежденной части его предплечья. Невысказанное послание в неведомую даль.

«Куда ты пропал, Фишер?»

На второй день в больницу приехала местная полиция. Несмотря на то, что это была жестокая драка, они решили, что виноваты оба и пострадали в одинаковой степени. А посему обвинения предъявлены не будут. Глаза Фишера потемнели от этой новости. Генри пришел в ярость и вслед за полицейскими вышел из здания. Вернувшись, он повел меня в кафетерий выпить кофе.

— Это история Мартина против истории Фишера, — сказал он мне. — Коп играет с Мартином в покер. Утверждает, что тот отличный парень. И Меридил… она все равно не будет выдвигать обвинения против мужа.

— Почему? Не понимаю.

— Значит, нас двое. — На его лице застыло невысказанное разочарование.

Позже, подходя к комнате Фишера, я услышала его разговор с матерью.

— Клятва есть клятва, Фишер, — произнесла она так, что мне показалось, что ее голосу лет двести.

— Боже, мама, ты слышишь себя?

— Ему тоже тяжело.

Послышалось что-то вроде смеха, прерванного стоном боли.

— Чушь собачья, — сказал он.

Меридил пронеслась мимо меня к двери. Фишер поднял голову и увидел меня.

— Ты слышала?

Я кивнула.

— Мне нужно уйти, — сказал он, когда я села рядом с ним. — Не могу здесь оставаться.

Вспомнились его слова на острове: «Хочу убить своего отца». В его глазах застыл ужас от того, что он пытался это сделать.

— Я пойду с тобой, — сказала я. «Не оставляй меня» — пронеслось у меня в голове.

— Тебе здесь хорошо, Эммелайн. Ты с людьми, которые тебя любят, ты можешь закончить школу.

Его слова были полны горечи. Я попыталась найти в них немного любви.

— Мне все равно, — сказала я, наклоняясь к нему.

Он устало закрыл глаза.

— Это моя вина, — сказала я. — Мне очень жаль.

Фишер покачал головой, но глаза так и не открыл.

В палату вошел незнакомый мне врач. Он сверился с бланком, который держал в руке, и радостно улыбнулся Фишеру.

— Хорошие новости, молодой человек! — задорно сообщил он. — Вы быстро поправляетесь. Не успеете оглянуться, как будете дома.

Фишера выписали внезапно, через три дня после Мартина. Однажды рано утром Меридил позвонила Колетт, и мы помчались в больницу. Мы открыли дверь в палату Фишера с наигранным весельем на лицах.

Но он уже ушел. Меридил стояла у кровати, не отрывая взгляда от вмятины на подушке.

Я повернулась к ней — ведь она была в силах это остановить. Но когда женщина подняла глаза, боль, которую я увидела в них, заставила меня закрыть рот.

На прикроватном столике лежали две записки: одна для матери — «Береги себя», другая для меня — «Прости». Внизу знакомыми каракулями было написано его имя.

Он исчез, оставив мне только записку. Невозможно было в это поверить. Сидя на кровати с листком в руке, мысленно прокручивая все, что он сказал в больнице, я искала подсказки. Гензель и Гретель оставляли хлебные крошки, чтобы вернуться по ним. Должно же быть что-то, что приведет меня к Фишеру. Мне бы хоть просто поговорить с ним. Возможно, удастся все исправить, думала я.

Но в записке найти ничего не удалось.

Несколько раз перепроверила почтовый ящик. Неужели эта записка — последнее, что сказал мне Фишер? Мы слишком много пережили вместе, слишком много значили друг для друга. Вспомнила его глаза, его взгляд в ту ночь в больнице «Хочу убить своего отца». Словно эмоции, что он тогда испытал, сделали его хуже. Я хотела сказать ему, что это не имеет значения, что я знаю, какой он на самом деле — мальчик, чьи пальцы аккуратно скользили между стеблей морских бананов, невесомо касались завитков моих волос. Но я прекрасно знала, что некоторые вещи нельзя исправить. Иногда пучина слишком холодна, слишком глубока.

Колетт упомянула школу, но меня затошнило от одной только мысли, и мы все решили, что это желудочный грипп. Они с Генри настороженно наблюдали за мной. Все было слишком сложно, чтобы говорить об этом прямо сейчас.

Спустя почти две недели наконец-то пришло письмо.

«Дорогая Эммелайн, — говорилось в нем. — У меня все в порядке. Нашел работу в питомнике и снял жилье. Ухаживаю за растениями. Так хорошо, когда твои руки в земле!

Мне жаль, что я ушел так, как ушел. У меня сейчас столько всего в голове. Я вижу твою улыбку, желание помочь, но ты не сможешь. Ты не знаешь, каково это.

Со мной все будет в порядке. Я напишу еще в ближайшее время».

Взбудораженная этим долгожданным событием и обрадованная тем, что теперь точно есть чего ждать, я невидящим взором уставилась на письмо, которое держала в руке. Очень зацепила фраза «Ты не знаешь, каково это». Ну да, за исключением того, что когда-то сотворила сама. Стоя на утесе, смотрела, как отец глядит на меня снизу вверх; смотрела на самое худшее, что только можно представить. Чувствовала, как это разрывает мою душу надвое.

Но ведь я никогда не рассказывала об этом Фишеру, не так ли? Прятала его, мой драгоценный секрет. А теперь Фишер ушел.

Я повертела конверт в руках. Белый, тонкий. Мое имя, адрес: отель «Тайная бухта». Обратного адреса нет, только почтовый штемпель из города.

Как я вообще его найду? Поднесла письмо к носу. Пахло землей и чуть слышно — Фишером, но мне нужно было нечто большее. Сидела и постукивала пальцем по конверту, будто могла заставить его заговорить. Мне казалось, что вся моя жизнь — сочетание чего-то такого, о чем люди предпочитают молчать.

«Довольно! — сказала я себе. — Довольно секретов!»