Это было почти невыносимо — облегчение от того, что Мартин не нашел нас, а затем осознание ответственности, которую мы оба должны нести, чтобы продержаться здесь хотя бы месяц, а может быть, и всю зиму. Мы вернулись в хижину и обнаружили двенадцать пустых полок в нашей старой кладовке. Я попыталась забыть то время, когда в последний раз видела их такими.

— Что нам нужно делать? — спросил Фишер; его ликование успокаивало.

Если не считать скудных припасов, которые я прихватила, нескольких пакетиков дрожжей, сахара и спичек, которые мать Фишера засунула ему в карманы, приходилось начинать с нуля. Дел было невпроворот. Собрать моллюсков, мидии, морские водоросли и ягоды. Перебрать поленницу и нарубить еще дров. Расчистить тропы.

Хотя это пугало, все-таки то были понятные задачи — вещи, которые можно сделать своими руками, своими мускулами.

При предложенной альтернативе — отец Фишера и школа либо остров — выбор был очевиден. Я взяла корзину для сбора урожая из угла возле дровяной печи и протянула ее Фишеру.

— Вот, — сказала я. — Приступим.

Запихнула воспоминания на задворки сознания, схватила вторую корзину, и мы отправились в путь.

Находясь в школе, я все время скрывала, что вообще подвластно моему носу. Теперь, когда можно было не беспокоиться, что задразнят, я смело следовала за ним. Использовала свои способности, чтобы найти грибы и заросли черники. Когда мы заблудились на заросшей тропе, вывела нас к хижине. Нащла сухие пригодные для использования дрова в поленнице, определяя влажный и прелый запах скользких прогнивших. В течение последних пяти лет каждый вдох у меня был окрашен страхом быть пойманной. На острове я снова почувствовала себя самой собой. Уткнувшись носом в кору дерева или задрав голову к небу, я была с отцом — там, где все понятно и легко. Лучшая я. Лучший он. Все это заставило исчезнуть человека из статьи.

— Ты здесь совсем другая, — заметил Фишер.

И он тоже. Я видела, что постоянная настороженность уходит. Сначала его взгляд стал оживленным и заинтересованным. Губы расслабились. В походке появилась непринужденность. Когда он поднял топор, чтобы расколоть бревна, показалось, что так долго сдерживаемая энергия его мышц замерцала в воздухе. От него всегда пахло деревьями, но теперь это был запах свежей зелени, которая появляется весной.

— Ты будешь помогать или просто смотреть? — ухмыльнулся он, протягивая мне топор.

Я взяла его, встала в позицию и, высоко взмахнув, обрушила на бревно, почувствовав, как удар отдается в моих руках. В детстве я колола дрова, и сейчас тело сразу вспомнило это, но надо сказать, что теперь ощущения были совсем иными. Теперь я стала выше, а мое тело сильнее. Я погрузила топорище в образовавшуюся щель, и бревно раскололось надвое.

В тот вечер мы разожгли огонь, его тепло и свет наполнили комнату. Приготовили рагу из мидий и моллюсков, приправленное диким луком и морской спаржей, и ели его из деревянных мисок. Я заварила еловый чай и смотрела, как пар достигает носа Фишера. Наблюдать за ним вообще было приятно и интересно, на острове осебенно.

— Может быть, у нас и вправду все получится, — улыбнулся он.

— Вполне может быть.

Мне следует быть постоянно занятой, мы должны работать, чтобы выжить, повторяла я себе. Я позволила своим мускулам управлять нашими днями, но по вечерам приходили мысли. Каждую ночь, не считая той первой в лесу, мы спали в хижине: я — на чердаке, Фишер — в кровати моего отца. Я лежала, прислушиваясь к дыханию, которое не было дыханием моего отца, ждала знакомого шепота ароматических бумаг, которых больше не было. Что бы сказали мне флаконы, если бы я и в ту пору уже знала, к чему надо прислушиваться? Кем был человек внутри них? Был ли хоть в одном из них запах моей матери?

Я последовательно складывала факты об отце, как страницы в книге, которая не имела никакого смысла. Мой отец был моим героем. Он был лгуном. Он любил меня. Он похитил меня. Я убила его. Последнее было единственным, что я знала наверняка.

Я не понимала, как можно одновременно чувствовать себя правым и виноватым. Сам остров остался неизменным — его правила и красота остались такими же, какими были и будут всегда. Это я изменилась, будучи не в состоянии решить, как и где приспособиться. Я мечтала оставаться ребенком, который жил здесь, но хотела понять своего отца, а это означало оставить детство позади. Мне хотелось рассказать Фишеру, что я сделала, но я не знала, с чего начать. Возможно я толком и не хотела этого делать.

И вот каждый вечер, когда мы с Фишером прикрывали задвижку дровяной печи и отправлялись спать, я проходила мимо вопроса в его глазах и поднималась к себе на чердак.

Мы пробыли на острове почти две недели, когда я почувствовала приближение первого осеннего шторма, причем очень раннего. Воздух стал тяжелым, затем стало шумно, ветер будто бил кулаками по кедровому настилу крыши. Водосточные трубы стонали. Фишер принялся расхаживать по комнате, громко стуча ботинками по полу.

— Это всего лишь шторм, — попыталась я его успокоить. Он не ответил. От ближайшего дерева отломилась ветвь и с грохотом упала на крыльцо. Фишер подпрыгнул, инстинктивно заслонив лицо рукой.

— Черт, — сказал он.

И не переставал ходить взад-вперед, сжав кулаки и вздрагивая при каждом неожиданном звуке. Когда буря наконец утихла, он опустился в большое кресло и закрыл глаза, измученный, как поваленные ветром деревья снаружи. Я села на пол и положила голову ему на колени.

— Расскажи мне, — попросила я и внутренне вся потянулась к нему. — Пожалуйста, расскажи.

Это заняло некоторое время, история, словно хранившаяся в необычном, скрытом уголке, проскользнула сквозь трещины его усталости.

— Поначалу он нас не бил, — выдавил Фишер наконец. — Но ощущение того, что это случится, всегда было. Я знал это, даже когда был маленьким.

Я подумала об отце, о его теплых сильных руках, обнимающих меня, пока мы читали. Даже позже, когда все рухнуло, невозможно было представить, что он причинит мне боль. Фишер заерзал в кресле.

— У моей мамы был огород, и она научила меня его обрабатывать. Сначала это было просто место, где мы проводим время вдвоем, но когда мне исполнилось пять, я действительно стал помогать. Мне нравилось находиться там с мамой. Она давала мне возможность чувствовать, что я способен что-то вырастить.

Фишер помолчал. Я уловила собирающийся запах, сгущающийся, как грязь, которая живет под грибами.

— Помню свои первые помидоры, — продолжил он. — Все собрал сам. Урожай был такой большой, что мне пришлось приподнять край рубашки, чтобы унести их. Я так ими гордился.

Он покачал головой.

— Отец, стоявший на ступеньках крыльца, спросил, что это. На секунду мне даже показалось, что он действительно хочет посмотреть. Так что я оттянул край рубашки, демонстрируя эти великолепные помидоры, и сказал: «Посмотри, что мы с мамой сделали». И тогда он ударил меня, прямо по лицу.

В хижине было тихо. Я ждала.

— Она никогда не уйдет. Я просил ее много-много раз.

Я подумала о своем отце, отказавшемся покинуть остров даже после того, как медведь съел все наши припасы.

— Ну почему, почему она не могла уйти со мной? — спросил Фишер с отчаянием.

Забравшись в кресло, я обняла его. Я не знала ответа на этот вопрос и не думала, что когда-нибудь узнаю.

После этого как будто открылась дверь. Не слишком широко, но достаточно, чтобы мельком взглянуть. То, что мы никогда не говорили друг другу, стало выскальзывать, когда мы готовили ужин, расчищали тропу или гуляли по песку у лагуны.

— Мой отец рассказывал мне истории о Джеке — охотнике за запахами…

— Иногда приходилось спать в гараже…

— У меня была коза…

— Он не позволял моей матери сесть за руль…

— Русалок не существовало…

— Хочу убить своего отца.

Я замерла, не в силах выдавить ни слова. «Я убила». Не знала, как сказать ему, каково это — сделать то, что он собирается. И как объяснить, что в итоге он заберет не одну жизнь, а две — человека, которого убьет, и человека, которым себя считал.

«Скажи ему», — пульсировало у меня в голове.

— Там был медведь, — произнесла я вместо этого.

Пока наши сознания благодаря выплескиваемым историям двигались навстречу друг другу, наши тела следовали их примеру. Он обнял меня за талию, пока я готовила чай. Мои пальцы потянулись к его рыжим вихрам, чтобы вытащить веточку. В тот вечер его запах оказался на кончиках моих пальцев, соприкоснувшись с моим, создал аромат, который казался цельным.

«Это я бросила флаконы в воду, — хотелось сказать мне. — Все развалилось из-за меня».

Но Фишер взял мое лицо в ладони, притянул и поцеловал меня.

«Скажи ему! — повторила я себе. — Неправильно молчать об этом».

Но мне было семнадцать лет, я находилась на острове, наедине с мальчиком, которого полюбила с того самого момента, как он сел за соседний стол. Поэтому, закрыв глаза, я поцеловала его в ответ, и мы вдвоем поднялись на чердак.