Фишер издал радостный вопль, когда мы оставили канал позади. Звук эхом прокатился по притихшей лагуне, заставив птиц взлететь. Я стояла рядом с ним за рулем, смотрела на пляж, и мое сердце бешено колотилось.

Он не изменился, водный овал остался таким же приветливым, каким был всегда. Последний прилив почти накрыл пляж, оставив водоросли, свисающие вдоль верхней береговой кромки, как забытые шарфы.

«Вечеринка русалок», — подумала я, и воспоминания болью отозвались во мне.

Я вдыхала аромат морских водорослей, кедра, мидий и соли — это был мой остров. Вдохнув запах дизельных выхлопов, я почувствовала, что внезапно мне снова стало двенадцать лет. Мысленно я спряталась в лесу, наблюдая, как белая лодка входит в лагуну и разрывает мое детство надвое.

Но теперь в лодке была я. В украденной лодке. Стряхнув с себя эти мысли, выскочила на песок и обвязала канат вокруг валуна. Фишер спрыгнул на землю рядом со мной.

— Мы сделали это, — сказал он, обнимая меня. Прижал к себе, его теплый запах был успокаивающим и таким домашним. Я чувствовала, как этот аромат начинает просачиваться в окружающие нас запахи.

«Как только ты изменишь запах, ты изменишь и воспоминания», — прошептал голос отца.

Я вырвалась, и Фишер посмотрел на меня смущенно. Мне было трудно объяснить то, что я сейчас чувствую. Почти тринадцать лет прожив на этом острове наедине с отцом я снова оказалась здесь, но уже без него. Мои мысли были заняты историей из статьи, мои руки обнимали мальчика, чьи запахи никогда не были здесь раньше. Каждое мое действие меняло все, что у меня было.

Я посмотрела мимо Фишера на кусты, растущие вдоль берега, густо усыпанные ягодами. В воздухе повисло воспоминание об отце. Ветерок все шевелил иголки на деревьях, пока они не зазвучали, как шаги на тропе.

— Фуражиры пируют, — сказала я, ухватившись за первую пришедшую мне в голову мысль.

— Что?

— Пойдем, поищем еду.

Мы собирали еду в течение часа, и я все это время наблюдала за Фишером. Просто наличие канала в качестве границы между ним и Мартином, казалось, успокаивало его. Его длинные пальцы аккуратно перебирали ягоды и корни морских бананов. Он никогда не ломал то, откуда брал, все ветви оставались целыми, а не до конца созревшие плоды он бережно оставлял на потом. Фишер чувствовал себя здесь комфортно, уверенно, как всегда, когда мы собирали урожай в саду Колетт.

Он работал, и до него постепенно стали доходить запахи острова. Темная ночь ягод салала оставалась на кончиках его пальцев, пряность морской спаржи смешивалась с его дыханием. Когда прилив отступил, из-за моллюсков на прибрежном песке образовались водяные пузыри. Он неосторожно задел один из них, и струйка воды попала ему прямо в лицо. Он встал, смеясь, вытирая воду, но запах соли и моря остался в его волосах как знак одобрения. Правильный запах. Единый для всего здесь. Остров принял его.

Я не могла сказать, принадлежу ли еще этому месту. Из-за меня погиб папа. Теперь я вернулась, неся с собой истории, способные убить оставшиеся воспоминания.

— Мы должны убедиться, что в хижине все в порядке? — через какое-то время спросил Фишер. Я согласилась, но мои ноги медленно ступали по тропе, которая, казалось, не была заинтересована в том, чтобы помочь мне пройти. За последние пять лет кусты салала разрослись так густо, что мне приходилось больше полагаться на инстинкт и память, чем на зрение. Казалось, они знают, что я принесла с собой.

Чем ближе мы с Фишером подходили к хижине, тем более мрачные образы возникали в моей голове: провалившаяся крыша, белки, устроившие гнезда на кровати, в ящичках, кладовке, в обивке большого кресла. Может быть, кто-то, проведя лодку через канал, нашел хижину и сжег ее; я слышала о подобном вандализме.

Или еще хуже — все будет так, как я оставила в тот день, когда Генри забрал меня. Я не очень хорошо помнила свои последние дни на острове, но все еще отчетливо видела аппарат моего отца, разбитый вдребезги, пустые флаконы, разбросанные, как мусор.

Мне не стоило находиться здесь по многим причинам. Я оглядела лес в надежде на приглашение. Деревья молчали. Я даже не слышала птиц. Единственным, что я чувствовала, было амбре моей собственной нервозности, резкое и едкое.

— Давай я пойду первой, — сказал я Фишеру, когда мы почти приблизились, он кивнул и посторонился, пропуская меня.

Я протиснулась сквозь кусты, оставив позади сумрак деревьев, и остановилась на краю поляны. На огороде буйно росли сорняки, некогда аккуратная куча дров превратилась в хаос, посреди которого пробивалось молодое деревце. Лес понемногу отвоевывал себе землю, но на дальней стороне поляны все еще стояла хижина, с прочной крышей — такой, какой она всегда выглядела. На мгновение у меня даже появилась безумная надежда, что каким-то образом мой отец все еще внутри. Мой отец, каким я его знала, а не тот, что в газетной статье, не тот, что в ужасные последние месяцы на острове.

Позади терпеливо ждал Фишер. Я помотала головой и пошла через поляну, шурша длинной влажной травой. Поднялась по лестнице и остановилась, взявшись за ручку двери. Закрыла глаза. Мне не хотелось это видеть.

«Вдыхай, Эммелайн». Мой отец как будто стоял у курятника.

«Кем ты был, папа?» Эта мысль прервала воспоминания, но голос отца звучал как прежде. Я чувствовала, что стремлюсь к нему, даже с этой статьей в моем рюкзаке, свернутой острым напоминанием. Я открыла дверь, меня встретил пыльный запах времени и отсутствия.

«Пусть запах сам себя представит, — проговорил в моих мыслях отец. — Теперь раскрой подсознание и слушай».

Запахи нашли меня. Едва уловимые: древесного дыма, табака, сушеных яблок и чего-то еще. Чего-то неуместного. Я открыла глаза. Увидела аккуратный ряд закрытых ящиков у стены. На чердаке прилежно заправлена моя кровать, дровяная печь готова к разжиганию. Все чистое, любимое и на своем месте, как обычно. Я снова вдохнула и уловила слабый аромат — опилки, краска и булочки с корицей.

«Генри», — поняла я. Он сделал это для меня, не зная, когда я вернусь и вернусь ли я вообще. Или он знал меня даже лучше, чем я сама.

А я украла его лодку.

— Генри! — крикнула я в комнату. — Прости! И спасибо!

Достала из рюкзака последний флакон отца, подошла к стене, открыла ящичек, в котором когда-то хранилась бутылка с голубой восковой печатью. Положила свой внутрь. Мне показалось, что изнутри послышался вздох, но я не была уверена.

Когда спустя двадцать минут Фишер наконец просунул голову в дверь, он увидел меня, сидящей на полу. Никак не могла заставить себя сесть в большое кресло. По ширине его подлокотников я поняла бы, как сильно отличаюсь от той девочки, которая сидела в нем с отцом. Я наблюдала, как Фишер оглядывает хижину. Интересно, как это выглядит в его глазах?

— Ну как? — спросил он.

— Все о’кей, — ответила я. — Просто отвыкла.

— Хочешь вернуться? — спросил он нерешительно.

— Нет.

Мы зашли слишком далеко. Я хотела остаться.

Я не произнесла вслух то, что мы оба знали. День уже клонился к вечеру; через несколько часов должен был начаться следующий прилив. Последняя возможность пройти через канал в этом месяце. Наш последний шанс уйти и чей-то последний шанс прийти. Фишер сел на пол рядом со мной.

— Мама скажет отцу, что я пошел в школу. Это должно его задержать.

— Генри и Колетт узнают, что мы взяли лодку, — проговорила я. Мое горло сжалось при мысли о том, что они найдут мою комнату и причал пустыми.

— Им придется найти другую лодку, достаточно маленькую, чтобы пройти через канал, — сказал Фишер. — Это тоже займет некоторое время.

Я подумала о том, каково было внутри хижины, когда впервые увидела ее. Вспомнила поездки на лодке с Генри, то, как он медленно подводил меня все ближе и ближе к этому острову.

«Это место исцелит тебя, если ты позволишь».

Был шанс, что Генри поймет, почему я вернулась сюда. Возможно, он сумеет убедить Колетт дать нам немного времени.

А об отце Фишера мне даже не хотелось и думать.

— Может быть, нам повезет, — сказала я.

Некоторое время мы молчали, Фишер продолжал осматривать хижину и делал это с явным интересом.

— Ты действительно здесь жила? — Он не мог скрыть своего изумления.

Я кивнула.

— Для чего все это? — спросил он, указывая на ящички.

На его лице было столь неподдельное любопытство, что мне захотелось все ему рассказать, но я не могла. Вспомнила, как отец открывал их, доставал флаконы и показывал мне новый мир. Потом как они звенели в моей фуражной сумке, когда я спускалась по лестнице, направляясь к утесу…

— Уже поздно, — сказала я. — Мы не должны здесь оставаться. Это первое место, где они станут нас искать.

Мы спрятались в подлеске, чтобы видеть и слышать, что происходит на поляне. Мой нос сканировал воздух в поисках запаха бензина, а наши уши напряженно вслушивались, не появится ли звук мотора. Время шло. Лес потемнел. Шум вокруг нас становился все громче, а в конце концов он превратился в треск птиц и белок в кустах. Ноги затекли, и я устроилась на земле, чувствуя, как сырость пробирается сквозь брюки. Фишер сидел рядом, наши плечи соприкасались. Мы ждали.

— Почему ты вчера пришла ко мне домой? — тихо спросил он.

Я подумала о том, как ворвалась в его дом и привела в движение так много всего.

— Хотела убедиться, что с тобой все в порядке, — соврала я и, сменив позу, ощутила, как прохладный воздух скользнул между нашими плечами.

— И это все?

Надо было догадаться, что он может прочитать меня. Он может прочитать любого.

— Я кое-что нашла, — призналась я, и так как стало совсем темно, рассказала ему о статье, Дилане и бегстве из школы.

— Ты ударила Дилана коленом по яйцам? — улыбнулся он. После моего «Ага» он приглушенно засмеялся: — Молодец! А что насчет статьи?

— Она о моем отце, — сказала я, — уверена в этом. Просто еще не знаю, что все это значит.

Я знала только одно — ничто уже не будет прежним. Когда-то, узнав о русалках, я резко изменила свое мнение об отце, но он все еще был — кричал, скрывал правду, но тем не менее был, спал в кровати под моим чердаком. Теперь у меня имелись только слова на клочке бумаги и воспоминания, чтобы проверить их. И эти воспоминания шевелились у меня под ногами. Мы с Фишером сидели молча. Мне чувствовался запах деревьев, погружающихся в сон, остров отдавался шороху ночных крыльев. Ждала, прислушиваясь к Генри и Мартину. Прислушиваясь к своему отцу.

Воздух стал холоднее. Мы с Фишером придвигались все ближе и ближе друг к другу, пока он не обнял меня. Я тоже прижалась к нему, благодарная за его тепло. Мое дыхание щекотало его шею, а его терялось в завитках моих волос. Так мы и заснули, а проснулись с первыми лучами солнца. В лесу было тихо.

— Они не придут, — прошептал Фишер.