Старый грузовик загрохотал по грунтовой дороге, и оставалось только наблюдать, как все знакомое исчезало с пугающей быстротой. Мои пальцы вцепились в дверную ручку, каждый толчок отдавался в ногах, в позвоночнике, в голове. Деревья, плотно стоявшие по обе стороны дороги, вздымались вокруг нас, как гигантские волны. Грузовик повернул, и я ахнула, когда неведомая сила впечатала меня в дверь.

Колетт взглянула на меня.

— Мне очень жаль. Я собиралась свозить тебя в город, чтобы ты привыкла ко всему еще до начала занятий. Но тут приехали гости, и…

— Как быстро… — сказала я, не уверенная, имею ли в виду грузовик или все остальное.

Колетт постучала пальцем по кругу на панели перед собой.

— Смотри, — сказала она. — Не так уж плохо.

Посреди круга болталась единственная стрелка, указывающая на цифру пятнадцать. Пятнадцать — столько минут проходит за четверть часа. Пятнадцать часов больше, чем полдня. Пятнадцать лет мне еще не исполнилось. Какое это имело отношение к грузовику, было совершенно непонятно.

— Стоит только выехать на магистраль, дорога станет ровнее, — добавила Колетт, когда грузовик с жутким толчком нырнул в колею.

Когда мы добрались до вершины холма, лес исчез. Внизу земля напоминала огромную чашу, покрытую штабелями чего-то, издалека похожего на палки. Когда мы подъехали ближе, оказалось, что это тоже деревья. Сотни и сотни, с ободранными ветвями, громоздившиеся друг на друге. Я почувствовала запах сока и опилок, наполнявших воздух там, где когда-то были ветви, кора, зелень.

— Что это? — спросила я Колетт.

— Лесопилка, — объяснила та. — Раньше она была намного больше.

Я не могла представить, что значит намного больше. Мы с отцом, конечно, рубили дрова, но по дереву за раз и только когда не было ни одного упавшего. Это место выглядело как наша жизнь после медведя, уничтожившего все.

Колетт направила машину в чашу, проехала ее насквозь и вывернула на противоположной стороне туда, где грязь уступила место чему-то гладкому и черному и колеса облегченно вздохнули. Точно так же по обеим сторонам дороги росли деревья, словно лесопилка нам просто привиделась.

— Теперь уже недолго, — сказала Колетт.

Проехав еще один просвет между деревьями, мы увидели город Порт-Хаббард, ряд грязных белых строений, сгрудившихся вместе, как ракушки на скале. Колетт отмечала названия зданий, мимо которых мы двигались: продуктовый магазин, кофейня, хозяйственный магазин. Как будто они для меня что-то значили Сначала я пыталась вникать, а потом позволила своим глазам расфокусироваться, и все стало размытым. Мне было интересно, сколько времени потребуется, чтобы сковырнуть наросты магазинов и позволить деревьям вернуться.

Несколько мгновений спустя голос Колетт вернул меня в реальный мир:

— Вот мы и прибыли.

Перед нами зеленел клочок травы, ограниченный прямоугольным зданием с равномерно расположенными квадратными окнами. Это была самая скучная вещь, которую я когда-либо видела.

— Ну что ж, — произнесла Колетт, и я услышала в ее голосе особые интонации. — У нас назначена ранняя встреча, так что мы сможем устроить тебя до того, как прибудут другие ученики. Пойдем знакомиться с директором?

«Нет», — была моя первая мысль. Но даже мне было понятно, когда вопрос на самом деле не вопрос. И вслух я выразила согласие:

— О’кей.

Кабинет директора находился в центре здания, его дверь была почти скрыта за высокой стойкой; казалось, он не хотел быть найденным.

— Извините, но у нас нет средств на особое отношение, — говорила директор Колетт. — У меня здесь тысяча двенадцатилетних, все в одном здании, и больше бюджетных сокращений, чем учеников. Вы говорите, ей недавно исполнилось тринадцать?

«В первый день весны», — подумала я. Однажды вечером после ужина Колетт принесла торт. На нем были свечи. Она показала мне дату в календаре. У меня не хватило духу сказать ей, что два дня назад мы с Доджем последовали за нашими носами до опушки леса и нашли фиалки. Я зарылась в них лицом и плакала.

— …это значит, она должна учиться в восьмом классе, — услышала я снова голос директора. — Мы отправим ее туда и посмотрим, как пойдут дела.

Я отстраненно сидела в кресле. Иногда лучше забыть о словах и прислушаться к запахам. Директорские были стойкие, ничем не примечательные — яичница-болтунья и мыло, в котором не было цветов.

— Она экстраординарный… — начала было Колетт.

— Безусловно, — резко оборвала ее директор.

Я вдыхала запахи выцветшей обивки дивана, старого чая и еще более старой печали — грубые и сухие, как наждачная бумага. Директор постучала карандашом по столу и посмотрела на часы.

— Ну ладно, — сказала она. — Так мы ничего не высидим.

Колетт колебалась, глядя на меня. Я знала, что она уедет, но сейчас неотвратимость этой потери сразила меня наповал. Если бы я смотрела ей вслед, то сломалась бы, поэтому оставалось крепко зажмуриться.

— Эммелайн? — позвала Колетт. Я никак не могла открыть глаза. — Может быть, еще слишком рано?..

— Ей уже тринадцать лет. Не переживайте, с ней все будет хорошо, — заверила директор. Ее голос был тверд.

Последовало долгое молчание. Наконец я услышала, как Колетт встала.

— Я вернусь к концу дня, Эммелайн. Ты сможешь рассказать мне обо всем, что с тобой приключится.

Я почувствовала ее мягкую руку на своей макушке. Жадно впитывала ароматы кофе и свежего хлеба, ощущала, как они уходят вместе с ней.

— Кэролайн, — позвала директор, и я услышала за спиной торопливые шаги. — Не могли бы вы отвести эту юную леди в классную комнату номер семь?

— Она что, незрячая? — робко спросил женский голос. Открыв глаза, я уставилась на нее. Она тут же пришла в себя: — О! Ну хорошо, тогда пошли.

Мы прошли по коридору, где пахло горячим маслом и картошкой. Он был раза в три шире, чем любая лесистая тропинка на нашем острове, но я все равно чувствовала, как стены вокруг меня смыкаются. Пройдя шагов сорок, женщина открыла дверь справа и впустила меня. В квадратной белой комнате с узкими окнами стоял черный письменный стол. Напротив него расположились ряды странных маленьких столиков, каждый из которых был прикреплен к сиденью, как раковина краба-отшельника.

— Садитесь куда хотите. Скоро придут остальные, — сказала женщина, затем положила листок бумаги на большой черный стол и ушла.

Я выбрала стул в углу, в последнем ряду, и замерла в ожидании. Через несколько минут услышала голоса, отскакивающие друг от друга, постепенно заполняющие коридоры. Дверь открылась, и в комнату ворвался поток шума и тел. Мальчики, длинноногие, пахнущие потом и избытком энергии. Девочки, насквозь пропитанные лимоном, цветами или клубникой. Только запахи на самом деле не были настоящими. Они были похожи на кричащие цвета, которые я видела в журналах. Слишком сладкие. Слишком резкие. Это заставило меня потереть нос.

— Че делаешь, новенькая? — Мальчишка встал рядом с моим стулом. — Отправилась на охоту за козявками?

Я не знала, что он имел в виду, но запах, исходивший от него, ассоциировался у меня со вспышкой спички. Мысленно я почти слышала низкое предостерегающее рычание Доджа.

В комнате началась толчея, девочки и мальчики пытались занять свои места. Спичечный мальчик сел передо мной, отодвинувшись так, что мне пришлось подтянуть к себе ноги, стул рядом со мной остался пустым. Вошла учительница, худая, бойкая женщина с темными глазами.

— Хорошо, — сказала она, вдыхая это слово. — Всем добро пожаловать обратно! Мы уже знаем друг друга. Готовы ли мы к новому учебному году?

Я услышала приглушенные вздохи. Учительница взяла лист, который другая женщина оставила на столе, и оглядела комнату.

— Эммалин? — прочитала она. Я наблюдала за остальными, выжидая. — Эммалин, — повторила учительница, проходя между рядов и остановилась около меня. — У нас здесь нет времени на игры. Вы должны отвечать, когда я называю ваше имя.

— Но это не мое имя, — смутилась я.

— Как же вас зовут?

— Эммелайн. Как «во времена забытых тайн, Эммелайн»…

Я почти видела улыбку отца, слышала его голос, перекатывающийся по рифме.

Раздался взрыв смеха. Я огляделась, пораженная расплывшимися в ухмылках, не вызывающими доверия лицами детей на сиденьях.

— Ну ты чудило! — оскалился мальчик передо мной. Слово вторглось в память, скрутило ее края.

— Прекрати, Дилан. — резко сказала учительница и повернулась ко мне. — Хорошо, Эммелайн. — Она вытянула последний слог, как будто это была картофелина, застрявшая в земле. — Теперь, после урока произношения, мы можем начать наш учебный год?

Я скользнула глубже в свой стул, глядя на ее спину, пока она возвращалась к своему месту.

Я надеялась, что смогу справиться со школой. Я прочитаю запахи людей, как читала простыни в коттеджах, и все будет хорошо. Но класс был наполнен столькими запахами, столькими потребностями, страхами и тайнами… Учителя постоянно сменялись — математика, английский, история… Я пыталась вникнуть в то, что они говорят, но их слова должны были пробиваться сквозь массу сообщений, витавших в воздухе: у меня не получалось сконцентрироваться. Учителя задавали мне вопросы, и ликование мальчика передо мной росло с каждым моим неуклюжим ответом. Наконец они сдались.

— Мы дадим вам адаптироваться, — сказали они один за другим, и даже в сонме запахов я почувствовала их разочарование.

В обеденный перерыв, когда другие дети с криками побежали по коридору на запах горячего масла и картошки, я повернула в противоположную сторону. Уловив запах травы, вышла на улицу. Там малыши карабкались на что-то металлическое, напоминающее деревья. По одной стороне прямо перед пансионом тянулся ряд сине-зеленых растений — розмаринов, как называл их Генри. Я подошла и села рядом, позволяя их аромату унести прочь это утро.

«Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно в школу. Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться обратно в школу».

Мне хотелось сбежать, найти дорогу, лодку, вернуться на остров. Мне было все равно, что там есть, чего нет. Я просто хотела тишины деревьев, комфорта своего чердака.

Одна из моих одноклассниц подошла ко мне через площадку, держа в руке половинку бутерброда.

— Привет! — Улыбаясь, она присела рядом. — Ты откуда?

Прочитать ее не удавалось; она была одной из клубничных девочек — запах, казалось, исходил от ее губ. Приторная сладость наполнила воздух, как волна пыльцы.

— Тайная бухта, — ответила я.

— До этого, — подсказала она. Когда я ничего не ответила, она понизила голос: — Все знают, что ты приехала с островов. Какой он?

Ее глаза блестели, она подалась вперед, но при этом не выглядела опасной. Я глубоко вдохнула, ища ее настоящий запах, чтобы понять, кем она была на самом деле.

— Что ты делаешь? — спросила девочка, отстраняясь.

Мои мысли путались. В панике я сорвала веточку розмарина.

— Вот, — протянула я его однокласснице.

— Что это?

— Ты можешь растереть его между ладонями, — сказала я и запнулась. — Это уравновесит розовое.

— Что?!

— Клубника…

— Ты хочешь сказать, что я плохо пахну? — Девочка вскочила. Это было странно, но я ощутила, что ее гнев на самом деле был хорошим противовесом розовому.

— Извини, что я пыталась быть милой, уродка, — сказала она. И ушла.

Я сидела, потрясенная, пока не прозвенел звонок и учительница не собрала малышей.

— Ты знаешь, куда идти, милая? — спросила она меня, и я чуть не заплакала от нежности в ее голосе.

Она провела меня до класса. Я не сознавала своей ошибки, пока не увидела, что другие ученики подняли головы от своих парт, заметив маленьких детей в дверях, что клубничная девочка наклонилась и что-то сказала мальчику рядом с ней. Я слышала шепот, бегущий вверх и вниз по проходам класса, как песок сквозь мои пальцы. Видела недобрые ухмылки.

— Как это было? — спросила Колетт, когда заехала за мной.

Я посмотрела на ее лицо, все еще уставшее после летних хлопот. Почувствовала влажный и основательный запах беспокойства. Вернуться на остров не получится, я знала это. Колетт и Генри — все, что у меня есть. Что случится, если я стану для них обузой?

— Прекрасно! — ответила я. — Это было прекрасно!