С приближением лета разговоры о подготовке к приему новых гостей становились все более жаркими.

— Стул во втором номере такой потрепанный, — огорчалась Колетт.

— Это любимый стул Джерри, — возражал Генри. — Он всегда говорит, что это прекрасное место, чтобы посидеть после целого дня рыбалки.

— И пахнет тоже не очень, — замечала Колетт.

Она планировала съездить в большой город за продуктами. Это была долгая поездка, и ей предстояло остаться там на ночь.

— Хочешь поехать со мной? — спросила она меня.

Я в ужасе подняла на нее глаза. Колетт рассмеялась.

— Я собираюсь остановиться в отеле. Сходить в ресторан.

Произнесено было так, словно все это могло быть соблазнительным.

— Нет, спасибо.

— Знаешь, Эммелайн, ты не сможешь прятаться вечно.

Очевидно, она забыла, чья я дочь.

Рано утром следующего дня Колетт села в большой лязгающий грузовик и уехала по грунтовой дороге. Вернулась через два дня с пакетами простыней, бутылками чистящих средств и стулом, обивка которого пахла пластиком. На следующее утро Генри помог перенести его во второй номер, но потом сразу же отправился к своей лодке.

— С ним все будет в порядке, — успокоила меня Колетт. — Он просто должен привыкнуть. Он не любит перемен, но нам это нужно, и ему это известно.

Выйдя к воде, я услышала, как мотор лодки заглох сразу за бухтой. Генри едва можно было разглядеть. Он сидел, запрокинув голову к небу и опустив руку в воду. Я знала, что он чувствует.

Прибывшие наконец гости принесли с собой хаос. Дети бегали и кричали, взрослые лежали и смеялись. Генри нанял молодого человека из города, чтобы тот взял на себя его доставки продуктов, и теперь лодка Генри всегда была полна людей, которые хотели отправиться на охоту за флаконами или сделать нечто, называемое осмотром достопримечательностей. Каждый раз, когда лодка возвращалась, я подбегала к месту, откуда могла видеть постояльцев, высаживающихся на берег, проверяла, есть ли у них в руках флаконы с красным воском, но, похоже, больше они не находились.

Возможно, восковые печати сломались, вода проникла внутрь, и флаконы опустились на самое дно. Может быть, тот, что лежал в моем ящике, действительно был всем, что у меня осталось. Порой эта мысль приносила мне облегчение, иногда — панику. Я держала все это внутри. Там было безопаснее.

Генри старательно делал вид, что вся эта суета его увлекает, но я видела, как он утомлен. За кулисами Колетт казалась размытым пятном. В конце каждого дня они с Генри сидели в креслах в гостиной с закрытыми глазами, пока кто-нибудь не стучал в парадную дверь и не просил мыло или лед, или жаловался на что-то, называемое сотовой связью. Колетт была права — вдвоем им не справиться.

Так что я убиралась. Несмотря на мои опасения, это была не очень плохая работа. Когда гости выезжали, я заходила в их коттедж, закрывала дверь и прибиралась для следующей группы. Додж сопровождал меня, смотрел, как я мыла полы и меняла простыни. Мне не нравилось средство для мытья полов, которое пахло совсем не так, как сосна на этикетке, зато стелить кровати было занимательно — это превращалось в своего рода игру в угадайку. Когда я снимала мятые простыни, запахи людей, спавших на них, поднимались в воздух. Например, мягкий, почти сладкий запах пота ребенка, который провел день, счастливо исследуя окрестности, или более резкие флюиды того, кто ушел спать несчастным. Перестилая большие кровати, я уловила, что ароматы двух людей могут смешиваться так же легко, как дождевая вода. Мне было понятно, когда они оставались порознь — ароматы решительно разделялись. Иногда там были эти нереальные духи, говорящие слишком громко, но под ними я всегда находила нюансы. Печаль, как темно-фиолетовый сок ежевики. Страх, как металлический привкус надвигающейся бури. Любовь — ничем она не пахла так, как свежим хлебом. Как ни странно, игра не сильно отличалась от чтения запахов нашего острова. Там они всегда были связаны с тем, что растет или умирает, что продержится до конца следующего сезона. Сейчас все повторялось, но с людьми, а не с деревьями, цветами или землей. Может быть, я все-таки смогу их прочесть? Эта мысль вселила в меня надежду.

К более долгосрочным гостям я заходила раз в неделю и в их отсутствие меняла простыни и полотенца. Их номера, наполненные вещами, казались совсем другими. Маленькая красная туфелька под кроватью, ярко-синяя шляпа с надписью на полях «Просто сделай это». Бутылочки и тюбики валялись на стойке в ванной комнате. У них были странные этикетки — солнцезащитный крем, обезболивающее, антивозрастная сыворотка — очевидно, мой отец был не единственным, кто хранил магию во флаконах.

Было несколько тревожно находиться среди чужих вещей. Жизнь в этих комнатах казалась незащищенной. Я опять вспомнила о нашей хижине, такой, какой я ее покинула, о книге сказок, брошенной рядом со стулом, о разбросанных по полу обломках отцовской машинки, о пустых флаконах из-под ароматических бумажек. «Какую историю они расскажут незнакомцу?»

Однажды поздним летним утром в желтом коттедже, подняв подушку, чтобы снять наволочку, я обнаружила под ней что-то розовое, аккуратно сложенное. Я подняла это, чтобы убрать, но оно заструилось вниз, длинное и шелковистое, испуская аромат ванили и корицы. Ночная рубашка. Я видела по телевизору красивую женщину в чем-то подобном.

Пока я стояла там, пытаясь сложить скользкую вещь, дверь открылась. Женщина шагнула внутрь и застыла на месте, увидев меня.

— Что ты делаешь?! — спросила она.

От неожиданности я выронила ночную рубашку, и она распласталась на полу, как водоросли в океане.

— Просто меняю постель, — пробормотала я. Моя кожа горела огнем.

— Дай-ка сюда, — сказала она, ее лицо было таким же красным, как и мое. Когда она подошла ближе, мне почувствовался маслянистый запах кокоса и легкий запах пота. Я подняла шелковистую вещицу и протянула ей, дрожа всем телом. Как только я это сделала, мой нос автоматически втянул воздух и стало ясно, что на ткани не было ни человеческого запаха, ни ароматов грез и тепла. А ведь постояльцы жили здесь уже неделю. Ерунда какая-то…

— Извините, — пролепетала я, — она все еще чистая. Я только что подметала пол.

Женщина посмотрела на меня.

— Знаешь, я надену ее. Просто это было неправильно… — протянула она и немного помолчала. — О, ради бога, я не собираюсь обсуждать это с тобой!

Она вошла в ванную, заперла дверь и включила воду в раковине. Я постояла с минуту, не решаясь продолжить уборку. Я не знала, в чем было дело, только учуяла стойкий запах одиночества под кокосом и потом на ее коже.

Я застелила постель так аккуратно, как только могла. Позже, увидев, что женщина ушла, я проскользнула в коттедж и оставила дикую розу на ее подушке, столь удивительно розовую на фоне белой ткани.

На следующее утро я увидела женщину, прогуливающуюся с мужем по набережной. Ее рука покоилась в его ладони, а голову он предупредительно наклонил к ней. Роза была приколота к ее соломенной шляпе.

На моем лице появилась глупая улыбка. Может быть, все-таки реально понять людей? Может быть, в школе будет не так уж плохо?

Я ошибалась.