Мы смотрели сюжет по телевизору в гостиной. Было совершенно непонятно, как он показывает людей, которых там нет, места, к которым нельзя прикоснуться.

— Где же запахи? — удивилась я, когда Генри впервые показал мне его.

— Это было бы нечто! — сказал он, посмеиваясь.

Я открыла было рот, чтобы рассказать ему об аппарате отца, но вспомнила, что его кусочки валяются на полу хижины, и промолчала.

После обнаружения здания с белыми костями я принялась исследовать каждое устройство в доме Генри и Колетт. Одни запоминали лица, другие записывали музыку или играли ее, но никакое не было похоже на аппарат отца.

Я часто думала о нем, стоящем в хижине и запечатлевающем запахи нашей жизни на листочки бумаги.

«Как это работает, папа?»

«Наука и магия, Эммелайн».

Теперь каждая мысль об отце была такой же, каждое воспоминание превращалось в вопрос. Мои мысли постоянно рыскали, рылись в прошлом в поисках зацепок.

— Почему отец уехал на остров? — спросила я Генри, после того как побывала в синем здании.

— Я и вправду не знаю, дорогая. Прости, — покачал он головой.

Вполне ожидаемый ответ, но легче не стало. Бесспорно, это был мой поиск, но у меня не было почти ничего, кроме воспоминаний и запахов в комнате, полной костей.

Теперь Генри, Колетт и я сидели на диване, смотрели на светящийся экран телевизора и ждали. Додж лежал рядом, положив морду мне на колени. Со словами «Вот оно!» Колетт внезапно указала на экран. Наши яркие коттеджи красовались на фоне воды, как полевые цветы. Генри выглядел грубоватым, но симпатичным; в глазах его жены светилось радушие.

— В конце длинной грязной дороги находится маленький кусочек магии, — раздался из телевизора голос Терри, когда камера сфокусировалась на изгибе бухты и лодках в гавани.

— Это так красиво! — восхитилась Колетт, целуя Генри в щеку. Он улыбнулся и взял ее за руку. Они казались сказкой, которую я могла бы прочесть.

Звонки начались на следующее утро. К концу недели Колетт уже пользовалась автоответчиком, чтобы не поднимать трубку практически непрерывно. Мне даже потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к ее бесплотному голосу, плывущему по дому, как призрак. Он каждый раз удивлял меня, когда начинал невозмутимо вещать: «Это пансионат „Тайная бухта“. Мы вынуждены сообщить, что все места забронированы до конца лета, но…»

— Что будет с нашими постоянными клиентами? — поинтересовался Генри, когда мы завтракали.

Колетт, нахмурившись, делала пометки в книге заказов.

— Я попытаюсь удержать их места, но это будет непросто.

— Все меняется, — вздохнул Генри. Он встал и подошел к окну. В бухте было тихо и спокойно, туман лежал на воде такой густой, что даже рыбаки остались дома. Тонкие белые змейки проникали сквозь ветви деревьев, поглощая все вокруг.

Колетт отложила карандаш и посмотрела на него.

— Я знаю, знаю, — но нам нужны деньги.

Генри застыл, однако через мгновение вернулся к столу и сел рядом с ней.

— Я подумываю о том, чтобы реконструировать пансионат, — сообщил он. — Мне нужно прикинуть, что необходимо сделать.

— Это было бы чудесно, — кивнула Колетт, и в ее словах послышалось облегчение.

В кухне воцарилась тишина. Через некоторое время Генри поднялся и поставил тарелки в раковину.

— Пожалуй, мне пора за работу, — сказал он.

— Может, нам стоит подключить Интернет? — спросила Колетт, когда Генри уже выходил из кухни. Видя, что он остановился, объяснила: — Люди все время спрашивают об этом.

— Нет, — твердо сказал Генри. — Ты же видела, что случилось с «Домиком у Большой бухты». Теперь Джордж называет его Скринвилль. Я соглашусь на все, кроме этого.

И ушел, не промолвив больше ни слова. Колетт мыла посуду, глядя, как он шагает по настилу. «Это моих рук дело, — подумала я. — Это мои флаконы привели ту женщину в нашу бухту. И теперь Генри грустит, а Колетт выглядит озабоченной. Моя вина. Опять».

Через некоторое время подошла Колетт и села за стол напротив меня.

— Нам понадобится твоя помощь, ma cherie. — Я с недоумением уставилась на нее. — Этим летом здесь будет много народу, — продолжала она.

Я помотала головой.

— Понимаю. Но ты можешь помочь с уборкой коттеджей и сменой постельного белья — это будет хорошей практикой общения с людьми, прежде чем ты начнешь ходить в школу.

— В школу?

— Да. Тебе понравится. Там будут дети твоего возраста, книги.

Я снова помотала головой. Мысль о группе детей заставила меня похолодеть. Я едва успела привыкнуть к Генри и Колетт. Как обойтись без Доджа, подсказывающего, кому можно доверять? Я догадывалась, что собаки в школу не ходят.

Колетт улыбнулась, но в ее глазах было сочувствие.

— Я поговорила с членами школьного совета. Ты можешь оставаться дома этой весной, но осенью тебе придется пойти учиться.

Я постаралась скрыть панику на своем лице.

— Не волнуйся, — подбодрила она меня. — С тобой все будет хорошо.

Телефон снова зазвонил.

Несмотря на то, что до приезда отдыхающих нужно было многое успеть, Колетт каждое утро отводила пару часов на занятия со мной. Я не говорила ей, что именно так начинал каждый день папа и что всякий раз, когда мы с ней садились за кухонный стол и открывали книгу, это разбивало мне сердце.

— Ты знаешь так много! Особенно про запахи, — похвалила она меня. — Твой отец проделал хорошую работу.

«Вот только он никогда не говорил мне, что на самом деле случилось», — подумала я.

Днем мы с Генри работали в пансионате, а Додж составлял нам компанию. Там было холодно, тем не менее вся наша деятельность там увлекала меня, мне нравился четкий рабочий ритм. Я научилась держать малярную кисть, отмывать окна от восьмидесятилетней грязи, прямо вбивать гвозди. Было облегчением почувствовать твердость молотка или кисти, знать, что эта штука в моей руке существует и будет здесь завтра. Что это именно то, чем кажется, и ничего больше. В основном мы молчали, но иногда мне удавалось уговорить Генри рассказать мне истории о бухте.

— Это твои китовые кости? — спросила я однажды, указывая кистью на синее здание по соседству. На пол упала пара капель кремово-белой краски. Схватив тряпку, я вытерла их, пока они не высохли.

— А-а, — протянул Генри. — В музее китов. Это от профессора. Раньше люди приносили ему найденные скелеты. Он их обрабатывал и дарил музеям.

«Волшебник!» — подумала я, а вслух торопливо спросила: — Где он теперь?

Возможно, волшебник и смог бы ответить, а Генри сказал, что не знает, с любопытством посмотрел на меня и продолжил:

— Приезжал сюда каждое лето, но вот уже несколько сезонов не появлялся. Он был стар. Храню эти кости на всякий случай, но…

Я буквально почувствовала, как захлопнулась дверь перед возможной разгадкой. Стало ясно, что очередная зацепка потеряна. Казалось, каждый раз, когда я получаю шанс на удачу в поиске истины, она исчезает. В конце концов, уловить ее было не легче, чем запах фиалок. Мой отец часто показывал мне, каким чистым и прекрасным может быть этот аромат, внезапно улетучивающийся, чтобы вернуться через несколько минут таким же сильным, как прежде. Это невозможно было контролировать. Его никак нельзя было удержать. Тогда я подумала, что это замечательно.

Генри обмакнул кисть в банку с удивительно белой краской и принялся за отделку окна. Послышался тихий шелест щетины о дерево.

— Почему вы сюда приехали? — спросила я после паузы.

Он выкрутил кисть, приспосабливая ее к сложному участку.

— Я устал от людей, — ответил он, не отрываясь от работы. — Была война. Тогда пришлось делать то, чем я не горжусь, и потом мне не хотелось повторить это снова. Кстати, это место может исцелить тебя, если ты ему позволишь, — подметил он, поворачиваясь прямо ко мне.

Я проигнорировала это замечание, поскольку чувствовала, что необходимое мне исцеление придет с ответами на волнующие меня вопросы.

— А кто еще живет на островах? — не унималась я.

— Мне казалось, что мы уже закончили интервью, — улыбнулся Генри. Он забрал у меня кисть и вручил молоток. — Там несколько расшатанных половиц, — указал он. — Проверь гвозди, ладно?

— Ну, пожалуйста! — взмолилась я.

Генри вздохнул, снова взялся за кисть и заговорил, продолжая красить:

— Ладно. Есть старик Дженкинс. Когда ему было двадцать, он построил каноэ и отправился познавать мир. Купил у рыбака старую плавучую хижину за сорок баксов. Все еще живет там, только он уже слишком стар, чтобы грести в сторону города. Время от времени я привожу ему припасы.

— Мы жили рядом с ним? — уточнила я. Хоть все мое внимание было направлено на слова Генри, мои руки непроизвольно блуждали по половицам, нащупывая острые шляпки торчащих гвоздей. Найдя одну, я остановилась, ожидая ответа.

— Нет, — ответил Генри. Казалось, я улавливала, как он мысленно прикидывает расстояния. — Твоей ближайшей соседкой можно считать Мэри. Она жила через пару островов от вас. Ее муж погиб во время несчастного случая на лесозаготовках, но она осталась на своем острове. У нее трое детей, — явно с уважением произнес он и даже восхищенно покачал головой.

«Были и другие дети. У меня могли бы быть друзья. Тогда мне сейчас не было бы так страшно».

«И тогда — мы могли бы выжить».

Я изо всех сил ударила молотком по гвоздю.