Критика и есть призвание Уайльда. Мерилом для этой критики, удовлетворяющим условию бесспорной надежности, были для Уайльда индивидуализм и эстетизм, освобожденные от вмешательства морали. В этом, конечно, нет ничего неожиданного и удивительного. Уайльд подошел вплотную опять к уязвимым точкам человеческой мысли.

Желание опереться в жизни исключительно на индивидуума, его психологию и его интересы, имеет и свои исторические основания, и свою логику. Человек слишком долго разумелся только как единица государства, общества, сословия, и сам считал, что живет и должен жить лишь в качестве „пальца от ноги“ по сравнению Менения Агриппы у Шекспира, которое так часто любил цитировать Михайловский. На первом плане стояли интересы этого целого и — по сравнению с ними — интересы пальца от ноги были пренебрегаемой величиной. Психологическая реакция этому настроению была естественна, и нет причин удивляться, что наступившая реакция перевернула вековое положение au rebours — как раз наоборот, аннулировав вопрос о целом и сведя сущность жизни к вопросу об индивидууме, взятом вне социальной психологии. В мире идей это законный порядок — нарушение равновесия в одну сторону влечет за собой нарушение равновесия в другую сторону. И никогда не бывает равновесия.

Для Уайльда все лучшее в мире создано индивидуализмом и индивидуальной психологией. О социальной психологии, об явлениях присущего человеку альтруизма Уайльд (теоретик) говорит не иначе, как с веселой насмешкой. Для него все это ненужные человеку психологические надстройки. Нужен человечеству — и в прошлом, и в настоящем, и в будущем — только индивидуализм, только любовь человека к самому себе. Все прочее приложится к этому новому евангельскому завету. Уайльд, впрочем, думает, что это не новый, а очень старый завет, данный человечеству не кем иным, как Христом. Для Уайльда Христос — „величайший и первый индивидуалист“, и „мировая роль Христа в том, что он направил мир в сторону романтического индивидуализма“.

Что скептик Уайльд мог так решить вопрос о том, что ему следует считать бесспорным в области своих внутренних переживаний, не представляет, как мы оговорились, ничего неожиданного вообще. Уайльд же имел еще и особые основания. Уайльд верил в безусловную пригодность чувства красоты, как меры всех вещей. Но если так, то конечно Уайльд мог считать себя, Оскара Уайльда, вооруженным самым надежным критерием для различения истинного и ложного в явлении человеческой жизни. Он на самом деле обладал исключительным, крайне сложным, многообъемлющим и тонким чутьем в красоте.

Как мы уже говорили, Уайльд оказался совершенно непригодным для тезиса, что уклонения от морального чувства могут быть сами по себе эстетичны. Как это ни странно звучит, но Уайльд — этот „Принц Парадокс“ — считает нужным отметить, что „этическое влияние искусства, его значение для культуры, место, которое оно занимает в воспитании характера, раз навсегда было установлено Платоном... Он, может быть, впервые пробудил в душе человека желание, до сих пор неудовлетворенное, постичь связь между Красотой и Истиной и узнать место, которое занимает Красота в нравственном и умственном строе Космоса“.

Уже из этой выдержки можно видеть, что отношение Уайльда к красоте выходит далеко за пределы обычного. Для него это всеобъемлющий принцип, начало мирового влияния.

Мы сказали, что для Уайльда существуют два руководящие начала в его критике и в жизни: индивидуализм и эстетизм. Но, по существу, можно было бы говорить только об одном начале, руководящем чувствами и строем мысли Уайльда: — о начале красоты, потому что индивидуализм Уайльда в значительной степени обусловлен тем же исканием красоты. В данном случае — красоты свободной человеческой личности.

Уайльд — индивидуалист, но именно в силу своего неограниченного индивидуализма Уайльд высказывается, напр., за социализм, посвятив этой теме целый этюд „Душа человека при социалистическом строе“. Этюд, как всегда, полон замечаний, свидетельствующих все о том же — об исключительной тонкости Уайльдова чувства красоты. Для эстетов, в обычном смысле слова, красота достижима в существующем мире. Есть здания, есть природа, есть археология, есть драгоценные камни, цветы, костюмы, портные, мебельщики и ювелиры, — все материал и все поставщики для эстетических переживаний. И читатель, если он следил за русским эстетизмом, в частности, напр., за специальным органом российского красотослужения — „Аполлоном“, знает, какие смешные и безвкусные вещи можно говорить на тему о красоте, не чувствуя, что красота вещей есть ничтожнейшая из всех родов красоты.

Уайльд далек от этой ограничительной красоты — даже тогда, когда занят именно ею. Взять хотя бы самую смешную сторону в эстетизме Уайльда — его любовь к специально придуманным нарядам.

Если вы внимательно прочтете Уайльда, вы не можете не заметить, что и здесь побудительная причина выше, чем это может казаться. Уайльда отталкивала стадность во всем; он индивидуалист и не понимает, почему надо одеваться „по вкусу своего соседа“ — так, чтобы все были одеты по форме от моды.

„Теперь говорят, что человек оригинальничает, если он одевается так, как ему хочется. Но ведь, делая так, он поступает совершенно естественно. Неестественно, если кто-либо одевается согласно вкусу своего соседа“, замечает Уайльд. Для себя он этого не хочет; отсюда его эксцентричные костюмы, очаровывавшие современных Уайльду нижних чинов эстетизма.

Но это только замечание, сделанное мимоходом. Для нас важнее отметить, каким крупномасштабным обрисовывается эстетизм Уайльда. Красоты вещей для него недостаточно, ему нужна красота человеческого мира, красота общей жизни. Посмотрев с этой точки зрения на современную жизнь, где нет недостатка в красивых вещах, Уайльд решительно отверг ее. Она дисгармонирует с тем чувством красоты, которую он признал руководящим началом в жизни, и он пишет блестящую статью о социализме.

В обычном тоне парадокса Уайльд воздает хвалу тем ив бедняков, которые страдают недостатками и остаются неблагодарными за все, что бы они ни получали, за все, что бы для них ни делали. И, читая эти парадоксы, вы чувствуете, что их , писал автор „сказокъ“ Уайльда; чувствуете, как своеобразно и полно разумение красоты этим человеком. Очень может быть, что занося на бумагу свою мысль, Уайльд улыбался, находя как это остроумно и неожиданно у него выходит. Но мы ведь уже оговорились, что не собираемся делать Уайльда не тем, кем он был. Он не был ни защитником обиженных, ни политическим философом. Он был „принцем парадокса“. Но сколько нужно вкладывать смысла и значения в слово „человек“; сколько нужно остроты понимания социальной несправедливости, чтобы уметь написать эти неожиданно вспыхивающие строки о том, что неблагодарность должна быть прирожденным качеством целой социальной категории и должна считаться добродетелью.

Это — та „ложь“ у Уайльда, которая стоит правды трактатов и освещает моральную стоимость нашей социальной жизни не хуже цифр и доказанных положений.