Но исключительный апофеоз художников и поэтов продолжается у Уайльда недолго. Сделав их первозиждителями мира который мы чувствуем, Уайльд торопится продолжить революцию и находит художникам и поэтам равных соперников. Это — критики в статье „Критик как художник“. Вы ожидаете мыслей об обычной литературной критике. И на самом деле, в диалоге „Критик, как художник“ много остроумных мыслей о чисто литературной критике. Но совершенно неожиданно Уайльд расширяет тему, самое понятие критики, и критика делается у него универсальным делом, призванием всего существующего на земле — по крайней мере, той доли существующего, которая одарена способностью мыслить и критиковать. „Смотреть на предмет — это совсем не то, что видеть его. Предмета нельзя „видеть“, пока не увидишь его красоты“, — утверждает Уайльд. Но если так, то почему только одни художники являются зиждителями мира? И на самом деле в диалоге о критике, как художнике, Уайльд с такой же убедительностью, как и в диалоге об упадке лжи, доказывает, что поэтическое творчество есть только вариант единого творчества, на которое способен человек. Это творчество — „критика“, разумеемая, как особый дар смотреть и видеть. Сообразно с этим, сейчас же следует ряд остроумных характеристик чисто-художественной критики в доказательство того, что не одни художники творят поэтическое произведение; его смысл и значение — создают, независимо от художника, читатели и зрители. По словам Уайльда, Леонардо де Винчи, „никогда и не помышлял“ о том внутреннем содержании, которое восторженная критика XIX столетия вложила в написанный им портрет Монны Лизы (Джиоконда). Что же касается знаменитой улыбки на этом портрете, то Уайльд считает вполне допустимым, что Леонардо рабски воспроизвел какую-нибудь архаическую улыбку“, не придавая ей никакого сокровенного значения и интересуясь в своей картине лишь „новым любопытным гармоническим сочетанием голубого и зеленого“. Но то, чего не видел автор, увидели через несколько столетий зрители-критики, и это заставляет Уайльда считать их равноправными участниками в творчестве Леонардо.

Как видит читатель, Уайльд не затрудняется оспаривать у Леонардо внутреннее содержание его знаменитой картины, т. е. то самое, что придало недавнему похищению картины из Луврской галлереи характер почти всемирного несчастия. Свою точку зрения Уайльд определяет фразой: „Значение всякого прекрасного творения кроется в одинаковой мере в душе того, кто его созерцает, как и того, кто его создал. Нет, скорей всего зритель придает прекрасному произведению миллионы значений“...

То же самое утверждает Уайльд и в отношении художественной литературы. И здесь читатель сам участвует в творчестве, начатом автором, постольку, поскольку он не только смотрит, но и видит — независимо от автора.

Таким образом обе статьи связаны внутренней последовательностью, хотя она вообще обязательна для Уайльда только на протяжении каждой отдельной статьи. Поэтому судьбы мира в парадоксах Уайльда меняются. В „Упадке лжи“ мир был создан художниками, а в „Критике как художник“ мир оказывается существующим независимо от поэтов и художников. Их самих роль только критиков, и все сущее в мире является материалом для критики, т. е. разумения. При этом Уайльд не ограничивается миром искусства и для иллюстрации своей мысли делает ссылки на Дарвина и Ренана, называя первого из них критиком природы, а второго критиком божественных книг. Расширив таким образом значение термина: „критик“, Уайльд делает из занятия критикой важнейшее человеческое призвание, а критиков вождями всего человечества. „Критика — вот наш вождь. Критический разум и мировой разум — это одно и то же“.

Само собой разумеется, что наше беглое резюме лишь отдаленно может характеризовать ту игру в переливы мышления, которою занимается Уайльд, перемешивая слова и понятия и делая интересными даже те из них, с которыми вы не соглашаетесь. Мы не могли их цитировать в достаточной мере, ограничиваясь тем, что для нас было существенным: показать, что жрец наслаждения Уайльд оказывается фанатиком разумения жизни, требуя от всех и от вся „критики“ жизни и природы и возводя за исполнение этой роли критиков в ранг художников так же, как художников он возвел в ранг зиждителей мира.