Но это лишь частный случай. Уайльд не ограничивается нм. Он углубляет свой парадокс и утверждает, что не только жизнь подражает искусству. По его словам, то же самое делает природа: она тоже „подражает“ искусству. В доказательство Уайльд ссылается на примеры, когда природа „менялась“ от вмешательства новаторов пейзажистов: мир оказывался совершенно иным, чем все его видели до тех пор.

Мы употребили сравнение парадоксов Уайльда с искусственным освещением, придающим неожиданное очертание тому, что всем известно. Быть может, относительно Уайльда будет справедливее другое замечание: у него удивительное чутье к уязвимым точкам человеческой мысли. Ему доставляет удовольствие найти и надавить на эти уязвимые точки. В данном случае он нащупал такую точку в вечной потребности человека считать мир объективно существующим и именно таким, каким мы его чувствуем. Но если так, то, очевидно, что вмешательство пейзажистов но раз „меняло“ мир. Ибо до вмешательства художников мир для всех без исключения был иным.

Уайльд не затрудняется доказательствами. В Лондоне, утверждает он, всегда бывали туманы над Темзой, и эти туманы никогда не были красивыми. Но все изменилось, когда импрессионист Монэ нарисовал свою собственную „дивную серебристую мглу“ над Темзой, с превращением тяжелых лондонских мостов и барок в нечто „призрачное, тающее и легкое“. Тогда лондонские туманы вдруг переменились и стали красивыми. В них ясно определилась та самая „дивная серебристая мгла“, которую нарисовал Монэ.

Кого же при таких условиях считать автором „серебристой мглы“ лондонских туманов: природу или Монэ? Конечно, Монэ, — утверждает Уайльд... Вот роль Природы: она повторитель художественных впечатлений, впервые созданных новаторами-живописцами. Нет этих новаторов, природа остается недвижною; являются новаторы, Природа немедленно меняется. В этом отношении, кроме Монэ, Уайльд ссылается на пример Писсаро, который в солнечном освещении Франции произвел такую же революцию, какую Монэ сделал в туманах Англии. Под давлением живописи Писсаро белый солнечный свет во Франции очевидно для всех изменился: он оказался с красивыми „странными лиловыми пятнами, быстро сменяющимися лиловыми тенями“. До Писсаро во французской природе никто ничего подобного не замечал.

Все вместе приводит Уайльда к заключению, что он безусловно прав. „Как это ни кажется парадоксальным, а парадоксы всегда опасны“ — с насмешливой серьезностью резонирует Уайльд — „тем не менее верно, что Жизнь подражает Искусству гораздо более, нежели Искусство — Жизни“.