Однако возможен все-таки вопрос. Как ни велики терзания, причиняемые Уайльдову герою душой, переселившейся в портрет, все-таки, быть может, роль этой души — этого показателя и оценщика того, что делает Дориан, ничтожна по сравнению с соматической, растительною душой, оставшейся в теле Дориана?

По Уайльду, — отнюдь нет.

... Портрет отразил последний этический эксцесс — убийство, совершенное Дорианом... Он не выдерживает и бросается на портрет — как на живое существо — с ножом. И ударяет и падает мертвым. Удар в картину, бывшую душой Дориана Грея, уничтожил его самого. Жил он не равнодушною соматической душой а этой судейской, что жила в портрете, старилась и становилась все отвратительней и отвратительней. Попытка уничтожить ее оказалась смертельной для вечно юного, очаровательного белокурого животного, созданного фантазией Уайльда.

Вот что случилось в знаменитом фантастическом романе Оскара Уайльда.

Нужны-ли большие доказательства, что теория Холлуорда была достаточно близка чувству самого Оскара Уайльда?

Нужно однако оговориться. Мы, конечно, не думаем, что роман написан сознательно в подкрепление эстетико-моральной теории, выдуманной художником Холлуордом. Очень может быть, что Уайльд пришел бы в ужас от самой мысли, что он может написать роман с таким нравоучительным содержанием.

Это однако не меняет общего положения.

С „Портретом Дориана Грея“ произошло то, что Уайльд говорит в своем этюде: „Критик как художник“, о литературном бытии художественных произведений:

... с того момента, как произведение закончено, оно начинает жить самостоятельной жизнью и может высказать совсем не то, что ему было вложено в уста.

Пусть моральный смысл в „Портрете Дориана Грея“ проскользнул помимо сознания автора; пусть он этого не хотел,— он все-таки это сделал. И то, что он сделал это, свидетельствует, насколько мы были правы, утверждая, что Уайльд, несомненно, обладал вкусом к тому, что называется моралью, в совершенно таком же смысле, как у него был вкус к красоте. Но свой художественный вкус к красоте он старался усугубить, изощрить и взлелеять, а вкус к моральному превратил в пасынка своих страстей и насмешливости. Вот начальный элемент в трагедии Оскара Уайльда.

О том, что моральные или даже моралистические мотивы проскальзывают в творчестве Уайльда, говорилось уже, если не по поводу „Портрета Дориана Грея“, то по поводу драматических произведений. Но это обстоятельство объяснялось совершенно особыми условиями; утверждалось, что писание пьес для Уайльда было делом ремесла, источником заработка — по его собственным признаниям — и потому он писал их, приспособляясь к вкусам английской культурной толпы. Отсюда наличие в пьесах Уайльда элементов совершенно несовместимых с представлением о Уайльде, как разрушителе морали, не только „буржуазной“, но и вообще всякой. Но это едва-ли основательная догадка. Прежде всего Уайльд вовсе не относился — в действительности — пренебрежительно к своим пьесам. Наоборот, он крайне высокого мнения и о своих пьесах и о себе, как драматурге. Мы говорим об его посмертных признаниях. „Я взял драму — самую объективную из форм, ведомых искусству“, — говорит Уайльд в „De profundis“ — „и сделал из нее особый, личный, субъективный род творчества, подобный лирическому стихотворению, подобный сонету; я расширил ее пределы и в то же время я обогатил ее сущность“.

В действительности значение Уайльда, как драматурга, ограничено. Его драмы, как и „Портрет Дориана Грея“, прежде всего музеи остроумных Уайльдовских мыслей. Обычно им не хватает глубины захвата, хотя автор задумывает исчерпать глубокие психологические положения... Справедливо Уайльд вменяет себе в заслугу лишь блестящую форму, которую он придал диалогу; по существу во всех его пьесах главную роль играет этот красивый, умный диалог.

Но это законное читательское отношение к пьесам Уайльда (не исключая знаменитой „Саломеи“), как мы только-что видели, отнюдь не разделяется самим Уайльдом. Его отношение к своему драматическому творчеству не только не пренебрежительное, но скорее преувеличенно-приподнятое; по крайней мере, таково оно в посмертном рассказе Уайльда о самом себе. Наконец, как мы тоже видели, вопрос вовсе не исчерпывается пьесами: в повествовательном произведении о „Портрете Дориана Грея“, написанном не „для рынка“, совершенно так же проскальзывает этический мотив, хотя и в своеобразной, неявной, форме. Таким образом вопрос о моральных или даже моралистических элементах в творчестве Уайльда оказывается и интереснее, и сложнее. И ближе всего к истине окажется, быть может, басенное присловье о том, что человеческую „природу“ можно гнать через „дверь“ открытого сознания, но что это в конце-концов бесполезно, ибо изгнанная „природа“ найдет себе обратный доступ через какое-нибудь „окно“, — в данном случае, через „окно“ вне-сознательных, неотчетливых авторских побуждений.