Вот факты, которые кажутся неожиданными, когда вдумаешься в них, встретив на страницах у Оскара Уайльда. Но возможен вопрос. Пусть все то, что было цитировано, на лицо у Оскара Уайльда. Но насколько все это характерно и может быть принято за настроение самого автора? Ведь он оговорил свое право остаться в стороне. Ведь у него есть не только Бэзиль Холлуорд, но и лорд Генри, утверждающий противоположное.

Серьезность этого замечания несомненна. Автор, несомненно, не может без особых оснований быть отожествляем в тех или иных взглядах с определенным лицом, высказывающим их в поэтическом произведении.

Однако в данном случае имеются как раз те особые основания, при которых логика требует допустить, что взгляды Бэзиля Холлуорда были ближе Оскару Уайльду, чем это можно думать и чем это принято думать.

Прежде всего у Уайльда есть брошенное вскользь замечание относительно лорда Генри, свидетельствующее, что этот остроумный, тонкий циник для самого автора был только интересной и соблазнительной выдумкой, но отнюдь не привлекательным образом: „...Лорд Генри обладал опасными чарами. Но и только. Лорд Генри был слишком умен и циничен, чтобы действительно привлекать“.

Но это, конечно, замечание, сделанное мимоходом, и на нем нельзя бы построить заключений, еслибы в распоряжении читателя не было других, более значительных мотивов.

В самом деле закрепите в памяти теорию Холлуорда о том, что физическая красота не может быть безупречна, если она не сопровождается внутренней, моральной красотой, и сопоставьте с этой теорией построение романа Оскара Уайльда. Ведь все, что происходит в романе по воле автора, в точности отвечает теории художника, верующего в гармонию внешней и внутренней красоты человека. Художник не верил слухам о Дориане только потому, что но находил никаких изменений в лице Дориана, остающегося попрежнему идеально красивым. Но эти изменения по воле автора на самом деле существуют. Они только отражаются вместо Дориана на его чудесном портрете. И хотя Дориан не меняется, за то портрет, ставший но воле автора носителем этической природы Дориана, приобретает одну за другой черты отталкивающего, физически ощутимого, безобразия.

В романе знает это только сам Дориан Грей. Когда-то он жаловался художнику: „Я завидую всему, чья красота не умирает. Я завидую этому портрету, который вы написали с меня. Зачем он навсегда сохранит то, что я должен потерять? Каждая проходящая минута обкрадывает меня и дает нечто ему. О, еслибы это было иначе! Еслибы картина могла меняться, а я бы оставался все тем же!“

Теперь сбылось пожелание его: совершилось чудо — меняется портрет, а сам он но утрачивает ни малейшей подробности безупречно красивого лица. Но волшебная изменчивость портрета пошла дальше, чем хотел Дориан. Портрет стал зеркалом, отражающим все, что переживал герой Уайльда, пожелавший удовлетворить — по слову лорда Генри — жажду „невозможных ощущений“, вопреки голосу нравственного чувства.

По ходу романа, Дориан держит свой портрет скрытым от всех — в комнате, всегда запертой. По влекомый острым любопытством сам юноша заходит время от времени взглянуть на портрет и к своему изумлению находит, что портрет меняется иначе, чем он ожидал. Физического увядания, которого он больше всего боялся, на портрете пет и тем не менее все-таки началось разложение его красоты. „Золотые волосы, голубые глаза, алые губы — все было по старому. Изменилось только выражение“...

Каждое новое посещение приносило все то же: красота Дориана Грея продолжала разлагаться. Герой Уайльда приходит в отчаяние. „Портрет научил его любить свою собственную красоту. Неужели он же заставит его возненавидеть свою душу?“.

Неужели — спрашивает он сам себя — за каждый совершенный им проступок позор будет пятнать и губить красоту портрета?.. Дориан — в минуту отчаяния — решает даже бороться с влиянием лорда Генри. Любопытно, что мотивировку этого морального решения дает сам автор: не устами действующих лиц, а от себя самого: „Против угрызений совести существуют разные усыпительные средства, способные убаюкать наше нравственное чувство. Но здесь, перед его глазами находился явный символ разложения, производимого пороком, — вечно стоящий перед глазами знак разрушения, которое люди причиняют своим душам“.

В этой короткой авторской ремарке все заслуживает внимания: и то, что эстет Уайльд говорит о нравственном чувстве, и то, что он знает, как легко убаюкать это чувство, найдя усыпительное средство для совести. Как мы увидим, все это сполна пригодно для объяснения его собственной невыдуманной драмы. Но мы однако не привели самой замечательной цитаты — уже словами Дориана Грея: „...теперь я ужь знаю, — говорит он своему Мефистофелю — что такое совесть. Это совсем не то, что вы мне говорили. Это — самое божественное начало в душе человеческой. Не издевайтесь, Гарри, над этим больше — по крайней мере при мне. Я хочу быть порядочным. Я не могу перенести мысли о том, что душа моя станет безобразной“.

Но влияние лорда Генри оказывается сильнее судорожных душевных движений юноши, и он по прежнему дает форму „каждому своему чувству“, движение „каждой мысли“, и по прежнему отталкивающе меняется портрет.

Наконец это становится невыносимым для Дориана и он решается никогда не смотреть на свой чудесный портрет.

Но и этого решения не в силах вынести Дориан, по причинам другой категории: „Дориан испытывал неизъяснимую тоску по незапятнанной чистоте своего отрочества, своего белорозового отрочества, как выразился однажды лорд Генри. Дориан знал, что запятнал себя, глубоко развратил свой ум и свое воображение, что его влияние на других было гибельно и что он испытывал от этого жестокую радость... но неужели все непоправимо? Неужели для него больше нет надежды?“

Несомненно, что автор романа не может быть освобожден от ответственности за общий смысл этих подробностей. Вольно или невольно, но он, несомненно, дал фактическое оправдание идеям Холлуорда о том, что физическая красота, воспринимаемая зрением, разнородна этической красоте, ощущаемой внутренним чувством.