Прежде всего Уайльд заботливо отстраняет возможность читательской гипотезы о внутреннем тожестве Дориана и его автора.

В предисловии к „Портрету“ Уайльд отстаивает право художника скрыть самого себя от читателя: „Явить красоту и скрыть художника — такова цель искусства“, — говорит он. Должны быть скрыты, по тому же предисловию, и этические симпатии автора. „Художник не имеет этических симпатий. Этические симпатии в художнике — непростительная манерность стиля“, — парадоксально резюмирует свою мысль Уайльд. „Материалом искусства служат добродетель и пороки“...

Итак вот что обещает Уайльд дать в своем знаменитом романе: имея материалом добродетели и пороки, „явить красоту“, не судя и не расценивая ничего по масштабу этическому. Подлежит выявлению красота человеческой личности, свободной от надрыва и внутреннего принуждения. Будет сказано все, что можно сказать, в пользу этой красоты. Мефистофель романа — лорд Генри — нарисует радужные перспективы чрезвычайной соблазнительности при осуществлении свободной, полной и радужной жизни индивидуума:

Цель жизни — саморазвитие. Выразить во всей полноте свою сущность — вот зачем каждый из нас живет. Но в наши дни человек боится самого себя... Я думаю, что еслибы кто-нибудь жил полной и совершенной жизнью, давая форму каждому своему чувству, выражение каждой своей мысли, действительность каждому сновидению, — я думаю, что мир получил бы такой свежий импульс радости, что мы забыли бы все недуги средневековья и вернулись бы к эллинскому идеалу — даже, может быть, к чему-то более утонченному, пышному и прекрасному, чем идеал эллина. Но самый смелый из нас боится самого себя.

Несомненно, что в этой тираде лорда Генри много такого, что отвечало „свежему импульсу“ души самого Уайльда. Ему самому хотелось такой полной и совершенной жизни, дающей простор каждому чувству, выражение каждой мысли, действительность каждому сновидению.

Соблазн был велик и прост. Что стоило: дать волю своей фантазии, — нарисовать человека, который не знает никаких задерживающих движений и потому вечно юн, счастлив, радостен, очарователен и неотразим?

Но, как ни привлекательна для Уайльда мысль лорда Генри, — у него самого есть сдерживающее чувство. Веруя и жаждая бесстыдной радости бытия, о которой говорит лорд Генри, Уайльд не верит в глубине души в реальную возможность этой очаровательной и всех чарующей бесстыдной радости, как поверили у нас, напр., автор Санина и другие простодушные бунтари.

Для Уайльда, как это ни странно сказать, такая очаровательная, всех чарующая бесстыдная радость — психологический nonsens, которого он не в состоянии допустить даже и в фантастическом романе.

Увлекательной теории лорда Генри в романе противопоставляется эстетическая теория художника Бэзлля Холлуорда, написавшего чудесный портрет Дориана Грея. Художник считает себя счастливым от встречи с Дорианом Греем. По его словам, в Дориане Грее он нашел то, чего искал и не находил в воображении: гармонию красоты внешней и внутренней.

„Теперь я могу — говорит он — воссоздать жизнь в таких формах, которые прежде были сокрытыми для меня. „Греза о форме во дни размышлений“ — кто это сказал? Не помню, но вот этим для меня стал Дориан Грей... Сам того не ведая, он выясняет для меня черты новой школы, в которой должна слиться вся страстная порывистость романтизма и все совершенство эллинизма. Гармония души и тела,—как это много! В нашем безумии мы разлучили эти две сущности и выдумали вульгарный реализм и пустой идеализм“.

Когда художник впоследствии узнает, что Дориан влюблен в актрису — тоже красавицу, — взволновавшую Дориана исполнением шекспировских ролей, он, художник, находит, что эта влюбленность характерно дополняет облик красавца-юноши: „Если эта девушка способна... пробудить чувство красоты в людях... если она может очистить их от эгоизма и вызвать на глаза их слезы сострадания к чужому горю... боги создали Сибиллу Вэн для вас. Без нее вы были бы несовершенны“.

В глазах Холлуорда юная чета будет образчиком двуединой человеческой красоты. От них он ожидает излучения красоты на всех, кто столкнется с идеальной четой.

Но художник обманулся. Дориан ушел из-под влияния Холлуорда; ему ближе лорд Генри с соблазнительным призывом безгранично использовать свою красоту и молодость, не отказываясь ни от чего, не поступаясь ничем и ни для кого. Поэтому очаровательный юноша живет в точности по слову лорда Генри, давая форму „каждому чувству“ и движение „каждой мысли“, не останавливаясь ни перед вероломством, ни перед жестокостью, если они могут дать лишнее сильное переживание. Об юноше уже ходят позорящие слухи. Но художник, исповедующий единство красоты — внутренней и внешней, не хочет верить и горячо протестует против позорящих обвинений, сообщив их самому Дориану Грею:

...я не могу им (дурным слухам) верить, когда вижу вас. Порок — такая вещь, которая отпечатывается на лице человека; его нельзя утаить. Говорят, что бывают тайные пороки. Но так называемых тайных пороков не существует. Порочность человека проявляется в линиях его рта, в потупленных глазах, даже в форме рук................................................................ Но вы, Дориан, с вашим чистым, открытым, невинным лицом и вашей дивной, нетронутой юностью... я не могу поверить ничему дурному про вас.

Однако то, что непонятно для Холлуорда, понятно для читателя. Он знает то, чего не знает Холлуорд. Он знает о том искусном замысле, которым Уайльд решил двойную задачу: найти в своей фантазии образ человека, живущего по мысли лорда Генри и в то же время остаться психологически правдивым.

Дориан Грей недоступен моральному чувству. Чтобы обеспечить эту возможность своему герою, Уайльд прибегнул к философии примитивов и совершил чудо, обратное библейскому, когда в человека была вдунута душа. Уайльд вынул душу своего юноши и разделил ее на две: одну — соматическую, душу ницшевского тела, которая неизменно радовалась радостям „тела“, и другую традиционную душу, которая расценивает и переоценивает то, что происходит в соматической душе. Первая — нечто вроде растительной души, безразличной к моральной расценке поведения Дориана Грея, осталась жить в теле Дориана Грея; вторая силой чуда перешла в его портрет, написанный Холлуордом.

Вот почему герой Уайльда, освобожденный от души расценивающей и судящей, впадая в эксцессы всякого рода, оставался всегда прекрасным как юный бог. По крайней мере, всем так кажется. Не кажется это только самому Дориану Грею. Он тайком ходит смотреть свой чудесный портрет и убеждается, что каждый эксцесс морального свойства, допущенный им, Дорианом, не проходит бесследно: портрет в таких случаях явно меняется, приобретая каждый раз все новые и новые подробности, отталкивающие своим безобразием. Благодаря чудесному портрету, Дориан Грей видит глазами, каким безобразием физического свойства запечатлены его поступки, освобожденные от давления морального чувства.

Этого художник Холлуорд не подозревает и потому не может ни отвергнуть позорные слухи о Дориане, ни поверить им, когда в физическом облике юноши нет ничего подтверждающего эти слухи.