В самом начале нашей статьи мы указали причину, по которой мы стали с особой пристальностью всматриваться в творческие настроения и построения Уайльда. Нас привлекала мысль найти у него данные для обоснования эстетики имморального. Но мы не нашли у него того, что искали. Этого не было и не могло быть в его „Сказках“; этого нет в его пьесах, но этого же не оказалось и в мятежном романе о Дориане Грее. То, что принадлежало в этом романе художнику, было очень далеко от апологии имморального. По воле автора все имморальное в поведении героя отражалось на его портрете безобразием физического свойства, от которого нельзя отделаться никакими самоуспокоениями.

Не принимал этого вывода только Уайльд, теоретик индивидуализма и эстетизма. То, что он ясно разумел непосредственным чувством художника, он упорно отвергал пред лицом своей критической мысли. Но и тут мы видели его, lord of language — мастера слова, в положении человека, не удовлетворенного всем лексиконом чисто эстетической терминологии, и мы видели, как в поисках правды выражения того, что ему хотелось сказать, он принужден был взять слово „свято“ из чуждых эстетизму словарей. Ошибка, конечно, объясняется тем, что это слово было взято из словаря сказок художника Бэзиля Холлуорда.

Так и осталось в „De profundis“ это слово, чуждое эстетизму, среди других слов, в которых Уайльд искал примирения между чувством и мыслью... Но, как мы видели, он все-таки не нашел того, что искал. Он и в последней своей вещи не знал, что по существу был равно далек и от завета древнего мира: „познай самого себя“, и от завета нового мира: „будь самим собой“... В его собственной противоречивой душе жило чувство обособленной красоты (этической), не отожествляемой с другими родами красоты, но он старался отвернуться от этого обособленного чувства, мысля его как голос предрассудка. И оставил после себя замечательную формулу: „где страдание, там место свято“, которой светится все „De profundis“, весь его заупокойный рассказ о себе.