Нам остается лишний раз подчеркнуть, что основное настроение „De profundis“ совсем не новое, о котором можно думать, как о результате личных испытаний и личного горя. Культ любви, жалости и сострадания — давнее настроение в творчестве Уайльда, и в „De profundis“ он только возвращается к этому давнему настроению топ половины своего „я“, которой примыкал к художнику Бэзилю Холлуорду, — к настроению своих сказок.

Уайльд этих чудесных сказок и Уайльд мучительного „De profundis“ — один и тот же Уайльд.

В „De profundis“ дана формула: где страдание, там место свято. В сказках нет формулы, но есть ее внутреннее содержание.

В „De profundis“ Уайльд оправдал перед своей бунтарской мыслью человеческое сострадание, отказав себе в праве разделять страдание на красивое — в „пурпуровом плаще“ — некрасивое. Но ведь и в сказке Уайльд сложил когда-то гимн некрасивому оловянному сердцу. Лучшее, что нашел на земле Ангел сказки Уайльда, были некрасивое оловянное сердце Счастливого Принца, не переносившее человеческих страданий, и брошенная в мусор мертвая птица, принесшая себя в жертву во имя любви и жалости к чужому страданию.

Ново в „De profundis“ только мучительное чувство, с которым Уайльд ищет возвращения к этим давним своим переживаниям, затерявшимся под тьмой тем остроумных парадоксов и насмешливых речей лорда Генри.

Ново в противоречивой душе автора „De profundis“ только это чувство муки, и его так много, что при чтении заупокойного рассказа Уайльда о самом себе нельзя оставаться спокойным; хочется что-то предпринять, что-то сделать... Забываешь, что все это уже материал прошлого; прошлое — самотерзания Уайльда; неисправимое прошлое и тот жестокий приговор, который был произнесен над ним...