В этом слове заключалось крушение всего жизнеотношения Уайльда. Он упорно боролся за единство содержания в слове „красота“ и признал то, чего не хотел признавать; признал, что в мире красоты существует особая категория явлений, для которой недостаточно общего наименования: „красиво“ и потребовалось совершенно особенное слово „свято“. Но это и есть та область, которая зовется областью этической красоты, прекрасного в моральном смысле.

По существу это было катастрофой Уайльда, как писателя. Не только жизнь была разбита, но и идеология оказалась приведенной к самоотрицанию. Но своего логического краха Уайльд не заметил и считал себя по прежнему выдержанным, строгим последовательным индивидуалистом и антиномистом, для которого этического критерия не существует.

Но он не видел и другого. Не видел, что, создавая свою формулу: „Где страдание, там место свято“, он гораздо ближе был к своей собственной заповеди, требовавшей „быть самим собой“, чем тогда, когда он хотел было давать простор „каждому своему чувству“ и поэтому составлял для себя список запрещенных переживаний, восставая на красоту этических переживаний, во имя красоты, дерзости и смелости своей бунтарской мысли.