В радостном настроении они бежали вперед; души их были чужды греха. Они прибежали на ровную полянку и здесь начали готовиться к игре в крокет. Заходящее солнце весело сияло над городком Линном.

С криком бегали они, как скаковые лошадки, обращая в веселие все окружавшее их, как это могут делать только дети. А их классный наставник печально и одиноко сидел вдали от всех.

Он снял шляпу и куртку, чтобы его обвеял благодатный ветерок; жгучая мысль виднелась на его челе и тяжесть давила его грудь. Он оперся головой на руки и читал, положив книгу на колени.

Он переворачивал страницу за страницею, не взглянув ни разу в сторону. Чтобы успокоить свою душу, он читал эту книгу при свете золотого заката. Усиленные занятия сгорбили его; глаза его ввалились.

Наконец он закрыл книгу и, захлопнув почтительно и твердо пыльный переплет, застегнул медную застежку. «О Боже! — прошептал он, — если бы можно было так же захлопнуть свои мысли и застегнуть их застежкой!»

Он выпрямился и, встав, начал задумчиво ходить взад и вперед по лужайке, мимо тенистого уголка. И в нем он увидел маленького мальчика, поглощенного книгой.

«Что читаешь ты, мальчуган? — спросил он. — Рассказ или волшебную сказку? Или это страница из истории королей и их неустойчивых царств?» Мальчик поглядел исподлобья и сказал: «Я читаю про смерть Авеля».

И наставник, словно охваченный внезапною болью, сделал шесть быстрых шагов от того места и затем медленно вернулся назад. Он сел подле мальчика и стал повествовать ему о Каине, о далеких временах, о кровожадных людях, чьи дела сохранились в преданиях; об одиноких людях, зарезанных без свидетелей и скрытых в случайных могилах; об ужасных ударах, нанесенных в забытых местах; об убийствах, совершенных в погребах, и о том, как тени убитых выходят на свет из земли, и как рука призрака указывает то место, где скрыт погребальный саван, и как неизвестные поступки и преступления открываются во снах, посылаемых Богом. Он говорил о том, как убийцы бродят по земле, отмеченные печатью Каина: перед глазами их — кровавое облако, в мозгу их — пламя, ибо кровь запятнала их души навеки.

«И я, — продолжал он, — я воистину знаю, как ужасны их муки. Горе, горе, невыразимое горе отравляет священный источник жизни! А почему я это знаю? Потому, что прошлую ночь мне снилось, что я совершил убийство. Слабого старика, никогда не сделавшего мне зла, я завлек в пустынное место. Холодно и ярко светила луна. «Здесь, сказал я себе, этот человек должен умереть, и я возьму его золото».

«Два внезапных удара суковатою палкой и один тяжелым камнем, один быстрый взмах ножа — и злодейство совершилось: у ног моих уже лежало безжизненное тело.

«Ничего, кроме безжизненного тела, уже неспособного причинит мне зло. Но теперь, когда он лежал так тихо, он был мне еще страшнее. Во взоре его было мужество, которого не могло уничтожить даже убийство.

«И, о ужас! весь воздух казался освещенным призрачным светом, и, казалось, десятки тысяч страшных глаз с укором глядели на землю. Я взял мертвеца за руку и назвал его по имени.

«О Боже! я содрогнулся при виде выражения лица убитого, но когда я тронул безжизненный труп — из него снова хлынула кровь, и всякий сгусток ее, всякое кровавое пятно жгло мой мозг. Голова моя была, как пылающий уголь, а сердце, как кусок льда. Моя погибшая душа — я сознавал это — стала добычею дьявола. Я простонал несколько раз, а убитый простонал, умирая, лишь дважды.

«И тогда с нахмурившегося неба, с самой выси неба, я услышал голос, ужасный голос Мстителя за пролитую кровь: «Преступный человек, сказал он: возьми своего мертвеца и скрой его от моего взора».

«И я поднял страшное тело и бросил его в водяную пучину; стоячая вода была черна, как чернила: так глубоко было в том месте. Но, милый мальчик, помни, что все это было во сне, только во сне.

«Тело упало вниз, глубоко погрузилось и скрылось в пруду. Я тотчас вымыл руки и умыл лицо, чтобы освежить его, и в тот же вечер сидел в школе среди своих маленьких учеников.

«О небо! только подумать, как были чисты их души, и как была черна и мрачна моя! Я не мог молиться с детьми и пропеть с ними вечерний гимн: мне казалось, что я дьявол из бездны ада среди чистых херувимов.

«И мир последовал за ними и каждый из них спокойно склонил свою голову на изголовье. А мне светил и повел меня ко сну грех; кровавыми перстами он опустил полог над моим ложем.

«Всю ночь я томился от одного боя часов до другого, с одною тревожною мыслью, все время преследовавшею меня: то было стремление, подобное первому побуждению к преступлению, то была гнетущая неотразимая мысль, порабощавшая все другие. С каждым ударом сердца она делалась все сильнее: то была мысль посмотреть на мертвеца в его могиле.

«С трудом поднялся я с первым признаком рассвета, — и скоро безумный взор отыскал проклятый пруд и увидел мертвого на его дне; пруд высох.

«Весело вспорхнул жаворонок, отрясая росу с крыльев; я не видел его утреннего полета, я не слыхал его пения: я снова был во власти страшного злодеяния.

«Задыхаясь, я схватил труп и побежал с ним. Некогда было копать могилу: в глухом лесу, под кучею листьев, я скрыл тело убитого. И весь этот день я читал в школе, а мысли мои были в другом месте. И как только был кончен дневной труд, — я украдкою был уже там. Сильный ветер развеял листья и труп снова был на виду.

«Тогда я упал на землю и зарыдал впервые, ибо теперь понял, что мою тайну не хотели хранить ни вода, ни земля, хотя бы труп лежал на десятки тысяч сажен под землей.

«Таково было веление грозного мстительного призрака: пока не отомстится пролитая кровь — пусть он будет даже скрыт в склепе и завален камнями, и тело истлеет от времени, — мир все же увидит его кости!

«О Боже! этот ужасный, ужасный сон теперь преследует меня наяву! Снова и снова, с потемненным сознанием, я отнимаю жизнь у человека, и моя красная, окровавленная рука горит, как у Кренморана костре.

«И до сих пор беспокойному телу не дают успокоиться ни волна, ни земля, и ужасное дело преследует мою душу и теперь стоит передо мной». Испуганный мальчик взглянул на него и увидел крупные капли пота на его лбу.

В этот же день ночью, когда мирный сон смежил веки ребенка, два мрачных человека шли из Линна в холодном густом тумане и между ними с кандалами на руках шел Евгений Арам.

———

Одним из больших любителей этого стихотворения был Генри Уэпрайт, живший в 70-х годах прошлого столетия в Лондоне. Он происходил из коммерческой семьи, обладал средствами, был образован. У него была жена и пять человек детей. Обладая большим декламаторским талантом, он состоял членом «клуба Шеридана», его публичные чтения пользовались большим успехом в Лондоне и других городах. Наибольший успех он имел в декламации «Сна Евгения Арама», при чем, говорят, производил на своих слушателей потрясающее впечатление.

Уэпрайт имел возлюбленную. Это была молодая, красивая женщина, по имени Гарриет Лен. Он поселил ее под видом своей жены в одном из предместий Лондона, Мапль Энде, где посещал ее под именем Кинга. 11-го сентября, 1874 года она исчезла из своего квартала, и никто более не видел ее там.

Ровно год спустя, 11-го сентября 1875 года, Уэпрайт вышел из принадлежащего ему необитаемого дома на Уайт-Чепель-Род, вынося из него два тюка. Ему помогал при этом бывший его служащий, молодой человек. Уэпрайт ушел за извозчиком, а его помощник остался сторожить тюки. Заинтересовавшись их содержимым, он несколько вскрыл один из них и увидел отрезанную и высохшую человеческую руку. Он помог Уэпрайту уложить тюки в кэб, и когда тот тронулся, он бросился бежать за ним, чтобы не потерять его из виду. Дорогой он требовал от встречных полисмэнов задержать кэб, но те смеялись над ним и только двое обратили внимание на его заявление. Они схватили Уэпрайта недалеко от Лондонского моста, как раз в то время, как он собирался внести тюки в один необитаемый дом. Уэпрайт предложил им 100 фунтов стерлингов за освобождение, но был арестован. В тюках оказались куски тела молодой женщины. Это было, как потом выяснилось, тело Гарриет Лен, убитой им, как подозревали, потому, что она ему надоела и он хотел отделаться от нее. Разрезав ее на куски, он зарыл их в погребе своего пустого дома; но когда полиция обратила внимание на зловоние возле дома, он вырыл их и решил перевести в другое место. Уэпрайт повторил в действительности то, о чем с большим одушевлением и очень часто декламировал на эстраде27.

Случай Уэпрайта, конечно, исключительный уж по одному извращению результатов, но это нисколько не лишает его присущей ему ценности: он показывает в чудовищном масштабе то, что обыкновенно происходит в очень мелком и потому незаметном. Если данное произведение искусства дает, например, ложные картины войны, рисуя их в красивой форме (как это делается в исторических романах Сенкевича), то оно будет возбуждать в зрителе или читателе те эмоции, которые необходимы для грубой физической борьбы, полной насилия и разрушения; эти чувствования могут быть сами по себе не сильны, но постоянные упражнения в вызове их непременно поведут к значительному усилению их. На этом между прочим бессознательно основано то, что называется выработкою «духа войск» в мирное время28. Безразличное описание убийств, насилия и различных пороков, не показывая отталкивающих сторон их, неизбежно должно вызывать по ассоциации пробуждение, хотя бы под порогом сознания, соответствующих эмоций без возбуждения необходимого противовеса, и вряд ли можно учесть весь вред, причиненный романами Густава Эмара и им подобными, обыкновенно читающимися в отроческом возрасте, т.-е. при максимальной восприимчивости. Поэзия может быть могучим союзником прогресса духа, но при условии вполне сознательного отношения к громадной мощи своих средств. Она имеет дело с самими активными способностями и может направлять их работу как в сторону улучшения человеческой души, так и в сторону укрепления в ней того, что давно должно бы было стать для нее мертвым. Истинный художник обыкновенно в силу своего уважения к искусству чувствует это инстинктивно; кто же способен быть легкомысленным в этой области, тому в ней не место. Такой человек, при самых безобидных наклонностях, принесет своим ближним вред, сотая доля которого не будет покрыта эстетическим наслаждением, доставляемым его произведениями. Быть поставщиком впечатлений еще не значит особенно отличаться от поставщиков других вещей, в которых ощущается надобность. Экономически это часто очень выгодно, и потому такой коммерческий тип художника очень распространен в наше время невероятного развития беллетристики; но тот, не кому искусство служит, а кто сам служит ему, тот органически не может удовлетвориться такою ролью. Его претензии неизмеримо выше. Он ставит своею целью сообщить другим душам испытываемое им возвышенное и облагораживающее настроение, потрясти их благородными эмоциями, очаровать глубокою правдою изображения жизни — и настоящую свою награду видит только в этой власти над другою душой. Такой художник представляет собою действительно силу высшего порядка, справедливо пользующуюся признательностью человечества. Это хорошо выразил Пушкин, хотя подчас и грешивший, как художник, в известных всякому строках:

Вообще необходимо всячески протестовать против того взгляда на чтение, который установился у большинства образованных людей. По этому взгляду, известным оправданием которому служит то, что он долго составлял противовес скалозубовщине, чтение уж само по себе дело важное. Это мнение совершенно ложно. Чтение само по себе совершенно безразличный процесс. Он может быть и очень важным, и просто пустым и даже вредным. И тот или другой характер его зависит не столько от того, что на ряду с дельными книгами существует громадная масса и пустых и прямо дрянных, сколько от самого читателя. Результаты чтения не столько зависят от того, что читается, как от того, как оно читается29. Конечно, выбор материала для чтения имеет громадное значение, но еще большее должно быть признано за тем, как утилизируется этот материал. Шопенгауэр великолепно показал, что даже научное чтение, при известной манере читать, может приносить больше вреда, чем пользы. Для критического ума в известном смысле не существует бесполезной книги. Он сумеет из самой пустой или дрянной извлечь пользу, хотя бы в виде выяснения себе и другим, почему она пуста или вредна. Нет сомнения, что более дельная книга даст такому уму и материал более ценный, так что на первую ему часто не стоит и тратиться, но в крайнем случае он может утилизировать и первую. Но то, что может извлечь из такой работы хорошо дисциплинированный ум, то недоступно некритическим умам. Подобная работа для них неинтересна, часто невыносимо скучна. Они требуют все новых и новых впечатлений, постоянного возбуждения воображения. Различие между великим произведением и совершенно посредственным теряется; преимущество явно отдается второму в силу его новизны. Пусть эта новизна в действительности заключается лишь в новой комбинации давно заезженных данных; не беда: комбинация все-таки нова. Существуют лица, способные всю свою жизнь читать на всех языках Европы все одну и ту же историю о том, как А полюбил Б и что благодаря этому произошло или для А или для Б или для того и другого вместе. Существуют и писатели, только и пишущие различные варианты этой старой истории. Великие произведения поэзии, хотя бы прочитанные чуть ли не в детском возрасте, признаются уже неинтересными просто потому, что содержание их считается известным. В результате самая важная сторона чтения, без которой ни одно крупное произведение не даст и половины того, что оно может дать, — перечитывание того, что достойно этого, совершенно забрасывается, да на него и времени нет: новые книги появляются такими массами, что и с ними невозможно справиться. Книжный рынок, зная из практики психологию своего главного потребителя, спешит использовать ее и с лихорадочной быстротой дельца выпускает в обращение все новые и новые издания. Все достоинство громадного большинства этих по внешности оригинальных, изящных, кокетливых, подчас просто кричащих томиков заключается в том, что они появились на рынке последними. Но все-таки хоть некоторые из них необходимо прочесть: в обществе теперь принято говорить о литературных новинках и никто не застрахован от вопроса: «Как вам понравилась последняя вещь X? — Читали вы «Дневник горничной»? А что вы скажете о «Дневнике лакея»?» — Самые разнообразные мотивы крайне невысокого чекана поддерживают это бумажное наводнение, опошливающее вкус публики и зачастую понижающее дарование писателя. Писать теперь свои произведения так, как писали в старину, по десяти лет одну книгу, становится рискованным: такой автор за этот срок перестанет быть модным, и книга, вышедшая с уже устарелым именем, рискует внушить одной своей обложкой мысль о чем-то старом и потому наверное неинтересном. Главное значение книги открыто признается в ее новизне. В библиотеках только и слышится требование «новеньких» книг. Когда же тут серьезно разбираться в прочитанном, да и возможно ли это там, где все сводится к жадной погоне за впечатлениями самой низкопробной новизны? С другой стороны, человек самых посредственных литературных способностей может сразу составить себе имя (и этим обеспечить спрос на свои писания) одною новизною содержания своего произведения. Но где найти эту жар-птицу? В смысле тем земля и небо, повидимому, совершенно использованы. Можно, конечно, взять самую старую тему, но придать ей нечто новое в разработке, например, смерть человека; но чтобы влить в столь ветхие мехи нового вина, нужен большой и оригинальный талант. Но еще не тронута патология, это необозримое девственное поле. Положим, патология и искусство по многим причинам несовместимы; но если взять, напр., половую психопатологию, то можно найти темы такой новизны, о какой и мечтать трудно. Во всяком случае для массы и ново и интересно. И вот появляются одно за другим беллетристические произведения, трактующие патологию известного инстинкта, до противоестественных пороков включительно, совершенно нелепые произведения, потому что, чтобы иметь какую-нибудь ценность, они должны были бы быть точными и скучными клиническими наблюдениями, выполненными опытными специалистами: в патологии правда — все, и самая пламенная фантазия не только не стоит гроша ломанного, но прямо вредна. Тем не менее эти «произведения» находят в публике защитников: надо, мол, знать и отрицательные и опасные стороны жизни. При этом совершенно опускается из виду, что кто серьезно интересуется подобными явлениями с этой стороны, тот понимает, что искать сведения о них. следует там, где они обладают требуемою ценностью: в работах компетентных специалистов; тому же, для кого это слишком скучно и кто поэтому нуждается в беллетристической форме, подобные писания всегда принесут неизмеримо больше вреда, чем пользы. Систематическое возбуждение известных представлений, складывающихся в яркие картины, требуемые самою сущностью беллетристического произведения, даже против желания читателя и, что еще важнее, даже помимо непосредственного сознавания им этого, наверно повлечет за собою предрасположение к излишнему возбуждению и без того слишком беспокойного инстинкта — и это еще в лучшем случае, в случае здоровых проявлений его. Там же, где почему-либо уже имеется налицо предрасположение к нарушению здорового состояния — в случаях неуравновешенности, болезненной склонности к подражанию, истерии и. т. п. — вредное влияние подобных писаний несомненно будет гораздо больше.