Но это — крайность, значение которой в общем давно сознано и может подвергаться сомнению разве только со стороны лиц, совершенно невинных в самой элементарной психологии. Зато редко сознается даже единичными умами, а читающей массою совершенно не сознается, что с виду безобидные писания, вроде произведений Майн-Рида и его школы, протокольных изображений страстей, патриотически-тенденциозных романов и т. п., при известной манере читать также могут быть вредны и подчас даже очень. Психологическое основание такого результата мы видели на ряде опытных данных. Это основание дает нам возможность составить себе представление о том, чем должно быть нормальное чтение. Такое чтение всегда должно быть умеренным. Этим обеспечивается прежде всего максимум эстетического наслаждения. Прочитанное хорошо воспринимается и производит более сильное впечатление. Если при этом подчас будут приведены в действие представления, способные вызывать нежелательные эмоции, — а избежать этого при современном состоянии литературы мудрено, — это возбуждение, в силу его сравнительной редкости, не будет в состоянии повести к отрицательным последствиям. Очевидно, что при том развитии, которого достигла беллетристика за последние сто лет, при умеренном чтении и при необходимости часть его уделять на пополнение своих знаний, в области поэзии придется ограничиваться ознакомлением лишь с крупными произведениями; все мало-мальски посредственное по необходимости будет отброшено, и без всякой потери для читателя. Но так как при чтении можно не только избегать отрицательных последствий, но и получать вполне положительные, и часто высокой ценности, то выбор книги становится делом далеко не безразличным. Те книги, которые на ряду с более или менее значительным эстетическим наслаждением могут дать еще и возбуждение чувствований высшего порядка, должны предпочитаться читателем, сознавшим, что чтение — очень разносторонний процесс, способный быть при сознательном отношении к нему великою культурною силою. Прекрасной иллюстрацией этой истины может быть, среди многих других, история другого произведения того же Томаса Гуда, знаменитой «Песни о рубашке». В 1843 году в руки Гуда попал отчет лондонского комитета вспомоществования швеям. Положение этих тружениц оказалось ужасным. Под впечатлением этого отчета поэт написал стихотворение, представляющее собою сплошной вопль человека, замученного убийственным трудом. В начале и конце его стоит одна и та же строфа:

В заключительной строфе прибавлен вопрос поэта: неужели эта песня не дойдет до богатых людей? Ответ последовал немедленно. Перепечатанная большинством изданий «Песня о рубашке» была тотчас же положена на музыку и действительно стала песнею швей. Вся Англия восторженно приветствовала эту песню. Начиная с Лондона и кончая деревнями повсюду открылась подписка в пользу тружениц; пожертвования делались с целью самого разнообразного облегчения их положения. Одно из назначений жертвуемых денег было прямо продиктовано следующею строфою «Песни»:

На эту строфу часть жертвователей отозвалась назначением переданных ими денег специально на выселение швей в здоровые местности. И это назначение было свято выполнено комитетом. Прекрасное дело поэта увековечено надписью на его памятнике:

Он спел „Песню о рубашке“.

История литературы знает не один подобный случай. Русское искусство может гордиться еще более крупным примером. Известно, что император Николай I, считавший крепостное право вредным и подлежащим упразднению, не мог решиться на этот шаг и завещал его своему преемнику. Когда Тургенев, давший «аннибаловокую клятву» бороться с крепостничеством, создал свои «Записки охотника», эта книга, по словам императора Александра II, сказанным им лично Тургеневу, стала его настольною книгою и, конечно, имела не малое влияние на его решение освободить крестьян. Вообще, только совершенно бестолковое отношение к книге могло превратить в забаву то, что при сознательном отношении и может и должно стать могучим орудием в деле прогресса человеческой души. Поэтому обдуманный выбор книги — самое главное в чтении. Другим важным делом является перечитывание от времени до времени тех художественных произведений, которые возвышают и облагораживают душу читателя, и чем благотворнее влияние такого произведения, тем чаще оно должно перечитываться. «Нет в мире ничего более святого, чем хорошая компания», гласит одно индусское речение, и это — глубокая истина, которую следует вспоминать как можно чаще.

И прежде всего, конечно, эта истина должна быть строго проведена там, где вопрос достигает максимума своей серьезности: в области детской литературы. Несмотря на полную очевидность громадного воспитательного значения детского чтения, в этой литературе вопиющая беспринципность — явление вовсе не редкое. Известную долю ее вносит, как везде, коммерческая спекуляция, но было бы большою несправедливостью делать ее единственною виновницею. В действительности дело обстоит гораздо хуже: легкомыслие, бездарность и невежество вносят в него гораздо больше зла. На неотразимой для детского воображения канве приключений вышиваются самые дикие узоры: массовые убийства войны, изображаемые в картинном виде, единичные убийства и разбои всяких «героев», отвратительные изъяны человеческой души, начиная со злобы и кончая ревностью, словно главная задача детской книги — поскорее познакомить ребенка с безобразными сторонами жизни и как будто на это у него не будет достаточно времени и случаев впереди. В восторженном тоне маленькому читателю рассказывают о деяниях и шутовстве Суворова или о севастопольской войне, пересказывают на все лады подвиги героев Купера или просто переводят Майн-Рида, переделывают написанные для взрослых романы или пересказывают Шекспира, у которого один герой совершает ряд убийств, одно подлее другого; другой — под влиянием половой страсти и ревности — оказывается зверем, способным задушить женщину; третий является жертвою невероятного негодяйства своих ближних и т. д.30 Эта дикая литература то шарлатански, то с полным убеждением объясняется необходимостью удовлетворить общеизвестную страсть детского ума к приключениям и воспитать в юном читателе человека, не отступающего перед борьбой там, где она понадобится. Что то и другое необходимо делать — это бесспорно; но в такой же мере бесспорно и то, что если это делать, то только очень хорошо. Не даром такой великий мастер дела, как Пушкин, считал детскую литературу самым трудным видом творчества. Обе потребности можно удовлетворить любым разбойничьим романом, но то же самое можно сделать, и притом во много раз и лучше и продуктивнее, с помощью любого рассказа Жюль Верна. Этот в лучших своих произведениях великий писатель, а в большинстве остальных — в высшей степени полезный, замечателен не только своим мастерством сообщать научные сведения еще совершенно равнодушному к ним уму, но и благотворным направлением своих творений; за очень редкими исключениями его герои ведут высший вид борьбы — именно борьбу с природою; их подвиги не могут вызывать разногласия в оценке: это подвиги благородных бойцов во имя мысли, знания и сострадания к своему ближнему. Было бы верхом невежества и небрежности не использовать в воспитательном направлении чтение именно там, где воздействие его достигает своей высшей силы — и это давно понято; но нужно понять еще и то, что нигде выбор темы и правильная оценка явлений жизни не играют такой роли, как в детской литературе. Поэтому такая прекрасная по своей сознательности и последовательности работа как издания для детей «Посредника» и И. Горбунова-Посадова, представляет собою заслугу перед обществом, которую нельзя обойти молчанием.

Нам остается в заключение рассмотреть еще один вопрос, игнорирование которого может повести к недоразумениям. Может показаться, что из всего изложенного следует тот вывод, что в художественном произведении вся суть в тенденции, значение которой так велико, что может покрывать всякие недочеты художественного выполнения. Подобный вывод был бы совершенно ложен. Если произведение слабо в художественном отношении, то никакая тенденция не поможет ему. Более того: если оно в этом отношении плохо, то и вопрос о его теме и об отношении к ней автора теряет свое значение. Вялый, бледный рассказ сам себя обессиливает, и если он нагоняет скуку, то при этом рискует только автор его. Вопрос о тенденциозности имеет значение только в отношении талантливого произведения и решается он крайне просто. Психолог может потребовать от художника только одного вида ее, того единственного, которого требует и серьезное искусство: вполне сознательного отношения к тому, что он хочет изобразить. Само собою разумеется, что это требует значительной степени умственного развития, но это — безусловно обязательное требование во многих областях деятельности человеческого ума. Раз это требование выполнено, практическая психология может быть спокойна. Как раз в то время, когда вся Европа бредила военною славою и носилась с феерическими представлениями о блеске военных побед появились 7-я и 8-я песни бессмертного «Дон-Жуана» Байрона. Если припомнить, что это было время наибольшего влияния великого поэта, когда весь цивилизованный мир жадно прислушивался к каждому его слову, то нельзя не заметить, что культурное значение этих двух песен до сих пор еще не оценено историей литературы. Во время обуявшего европейское общество военного угара раздалась мощная по своей правде и негодованию речь, достойная умственного вождя человечества. В этой пламенной речи вещи назывались своими именами и изображались с величайшей степенью реализма. «Да будет свет!» сказал Бог — и стал свет; да будет кровь, говорит человек — и стало море крови31. Блестящие победы оказались отвратительными бойнями, о которых не имеет представления царство зверей; стоны и вопли этих боен оказались таким адским хором, перед которым всякие победные марши жалки по своему ничтожеству. «Благородное искусство убивать» и один из великих мастеров его, победитель Измаила Суворов, получили наконец должную оценку, которая, как надеялся поэт, никогда не будет забыта, «потому что, — замечает он, — я заставлю, если это окажется возможным, даже камни восстать против земных тиранов»32. Байрон изобразил сцены войны с полною правдивостью, на основании описаний участников войны, и это правдивое описание оказалось ужасным. И иначе и не могло быть. Чье умственное развитие допускает вполне сознательное отношение к явлениям жизни, тот не станет изображать в привлекательном виде то, что в действительности скверно: этого не допустят ни его понимание вещей, ни требования художественной правды. Нужна известная узость мысли или слабое понимание художественной правды для получения обратного результата, но при таких условиях лучше оставить искусство в покое. Писатель с такими изъянами всегда принесет своими писаниями больше вреда, чем пользы, и не обогатит сокровищницу литературы. Искусство, как громадная сила, требует от своих работников, помимо таланта, полной умственной мощи и высокой честности мысли. Если бы эти требования всегда строго выполнялись, искусство давно стало бы главным и самым мощным орудием прогресса человеческого духа. И если эти требования до сих пор сплошь и рядом игнорируются, то потому, что в современном обществе еще слабо сознание того, что в области искусства талант — только половина того, что требуется, что эстетическое наслаждение — только часть той великой работы, которая может быть выполнена искусством. Но сознание этих фактов станет неизбежным, когда будет понято, что представление человека может обладать такою массивною энергией, какой в физической среде можно уподобить энергию самых сильных взрывчатых веществ. Как обращение с последними не допускает легкомыслия, так недопустимо и легкомысленное обращение с представлениями. Кто понял это, тот поймет, что сознательное отношение к чтению налагает известные обязанности. Для него станет ясным, что внешняя помощь в виде цензуры для дела и бесполезна и вредна. Всякая внешняя цензура по отношению к взрослому человеку нелепа как практически, так как она требует от невежд решения задач, превышающих их силы, так и по существу; что подлежит запрету, то благодаря одному этому становится особенно интересным. Та единственная цензура, в которой может быть толк, механическими способами недостижима. Ею должно быть само сознание читателя. Как, не будучи врачом, всякий развитой человек должен понимать значение гигиены в деле физического здоровья, так и вне специализации в психиатрии и педагогике он обязан сознавать главные условия душевного здоровья. В той же мере, в какой он сознает, что удовольствие, например, алкоголика покупается чрезмерно дорогою и унизительною ценою, он должен сознавать, что аналогичное явление вполне возможно и в области наслаждений духа. И когда сознание этого важного факта будет вполне достигнуто им и он перестанет позволять процессу чтения руководить собой, а наоборот, станет сам руководить им, тогда за ним останется еще одна обязанность: передать это сознание по мере сил тем из окружающих его, кому оно остается еще неизвестным.