Средние века, отличавшиеся своим варварством, создали и свирепые боевые песни. В одной из них знаменитый трубадур Бертран де Борн поет:

— Говорю вам, есть и спать для меня не такое наслаждение, как слышать призыв: «Друзья, спешим отбить врага!» — Слышать в лесной чаще ржание коней, лишившихся своих всадников, крики людей: «На помощь! на помощь!» видеть во рвах извивающимися в предсмертных корчах детей и взрослых — с этим наслаждением не сравнится никакое другое19.

Поразительные по своей яркости случаи вызова желаний по ассоциации с представлением сохранены судебною хроникою. «В 17-м веке процесс известной Бренвилье, обвинявшейся в целом ряде тайных убийств посредством яда, вызвал эпидемию отравления, продолжавшуюся более десяти лет». — «В 1857 г. в Нью-Иорке наделал много шума процесс одной женщины, убившей своего мужа; в продолжение того времени, когда в публике продолжали говорить об этом деле, три женщины убили своих мужей». — «Преступление Тропмана вскоре послужило оригиналом для трех случаев таких же убийств. Вообще первое время после процесса Тропмана в Париже покушения на убийства стали столь частыми, что было небезопасно выходить ночью на улицу, особенно в глухих кварталах города». — «В 1868 г. процесс итальянских бандитов, кончившийся казнью трех из них, обусловил в Марсели большую эпидемию всевозможных преступлений, воровства во всех видах, открытого грабежа на улицах и убийств различного рода»20. Подобные явления, между прочим, лишний раз свидетельствуют о глубоком невежестве теории устрашения путем смертной казни. Самый поразительный случай этого рода имел место во Франции в тридцатых годах прошлого столетия. Одна женщина совершила детоубийство и была уличена в преступлении. Газеты посвятили особенное внимание этому делу и о нем много говорили. Скоро было замечено, что в полицейские учреждения стали являться женщины, просившие арестовать их, так как они испытывали, по их словам, безумное желание убить своих детей21.

Вот факты, число которых может быть значительно увеличено, вполне устанавливающие существование тесной связи между представлением и душевным влечением. Это явление настолько важно, что нельзя ограничиться одною установкою его: необходимо хоть в общих чертах выяснить его сущность. Если бы можно было утверждать, как ото делают некоторые психологи, напр., Рибо, что «всякое интенсивное представление какого-нибудь акта стремится осуществиться»22, тогда, конечно, дело было бы очень просто и психологии осталось бы лишь признать в способности к представлению очень условный дар, в громадном большинстве случаев скорее роковой, чем полезный. К счастью, дело вовсе не так уж безнадежно. Даже в состоянии гипноза, когда представление достигает силы реального ощущения, не всякое «представление какого-нибудь акта стремится осуществиться»: безусловно доказано путем многочисленных наблюдений, что для каждого субъекта могут существовать акты, на которые их нельзя подвигнуть никакими внушениями. Уж один этот факт показывает, что суть дела не в яркости представления, элементе, несомненно необходимом, но далеко не решающем. Да и почему яркое представление об убийстве ребенка должно вызвать у истеричной матери непременно желание убить своего, а не ужас перед подобным актом? Оба душевные движения возможны, но у одних получается первый результат, у других — и это громадное большинство — совершенно противоположный. Сущность вопроса и заключается в выяснении того, чем может быть обусловлена эта разница результатов. Для большинства случаев дело может быть выяснено индивидуальным опытом. Представление о гневе у всякого ассоциировано с весьма определенным душевным состоянием, хорошо известным каждому на основании личного опыта. То же самое имеет место и для большинства других душевных движений: каждое из них более или менее определенно выражается известным представлением. Эта связь может быть выработана у каждого даже личным опытом, и когда в сознании пробуждается подобное представление, в силу этой, выработанной опытом, ассоциации одновременно пробуждается в той или другой степени напряжения и соответствующая эмоция. Однако насколько понятно то, что представление данной эмоции может по ассоциации вызывать ее, так как она и составляет содержание представления, настолько же с первого взгляда непонятны те случаи, когда эмоция не составляет сама по себе содержания данного представления. Мать, начинающая против своей воли чувствовать под влиянием поразившего ее воображение рассказа о детоубийстве роковое желание убить своего ребенка, не имеет в личном прошлом необходимой и часто повторяющейся ассоциации представления об убийстве с актом убийства. Само по себе представление о таком акте не несет с собою необходимости разрушительной эмоции, наоборот: такое представление имеет неизмеримо больше шансов вызвать в сердце матери совершенно противоположное чувство. И тем не менее, как редкий случай, первый результат оказывается вполне возможным. Подобное явление может быть объяснено родовым опытом. Прошлое человечества наполнено беспощадною кровавою борьбой, дикостью нравов и часто свирепою жестокостью. Эта прошлая жизнь человека широко культивировала самые разрушительные эмоции. Передаваясь из поколения в поколение и поддерживаясь постоянным упражнением, эти эмоции не могли пройти бесследно. Строй жизни мог резко измениться и сильно сузить поле их проявления, но их влияние может еще долго передаваться из рода в род в виде предрасположения индивидуума к известным чувствованиям и за одно — к ассоциации данных представлений с данными чувствованиями. «Движения, чувствования и настроения, — говорит Бэн, — совпадающие вместе или следующие в короткие промежутки времени друг за другом, стремятся срастись и слиться таким образом, что если впоследствии одно из них представляется уму, другие тоже тотчас являются в мыслях»23. «Можно положить за правило, — утверждает Гекели, — что если два каких-либо умственных состояния всегда вызываются вместе или последовательно с достаточною ясностью и часто, то впоследствии появление одного будет достаточно для того, чтобы появились и другие, и притом безразлично — желаем ли мы этого или нет»24. Но можно утверждать еще нечто большее: именно, что подобные ассоциации должны передаваться в виде накопленного результата деятельности ряда поколений тем из них, в личном опыте которых уже может и не быть данных для выработки его. Аналогичное явление давно установлено Дарвином. На основании обильного материала он утверждает, что «во всех случаях, когда какое-либо чувствование, желание, отвращение и так далее вели в течение долгого ряда поколений к каким-либо произвольным движениям, то всегда повторение подобных ощущений, хотя-бы в весьма слабой степени, вызывает стремление к произведению подобных же движений, хотя бы в данном случае они были совершенно бесполезны. Подобные привычные движения весьма часто или даже вообще наследственны и в этом случае мало чем отличаются от рефлекторных движений»25. То же самое должно происходить и с известными представлениями: вызов их должен пробуждать, хотя бы в виде смутного влечения, те эмоции, с которыми когда-то они были тесно ассоциированы. У человека более или менее уравновешенного такие движения, возникающие глубоко под порогом сознания, при редком пробуждении их будут легко подавляться противоположными, часто упражняемыми чувствованиями; но у истеричных натур, злоупотребляющих частым вызовом таких нездоровых представлений, наследие мрачного прошлого человечества может дать себя почувствовать с такою силою, что они окажутся не в силах побороть его и могут являться к представителям власти с просьбой помешать им выполнить безумное влечение. Отсюда же та разница результатов гипнотического внушения, которая хорошо установлена многочисленными наблюдениями. Один субъект без всякого колебания совершает предписанное ему внушением воровство, другого смущает соображение, что его могут уличить на месте преступления, третьего же никакими силами нельзя подвигнуть на этот акт. Бинэ и Фере приводят случай одной женщины, которой можно было делать различные внушения, кроме внушения актов, вредных для любимого, хотя и обманувшего ее, человека. Если путем гипнотического внушения можно совершенно мирного человека превратить в убийцу, то только в силу наследственно переданной ему ассоциации представления об убийстве с чувствованиями, необходимыми для этого акта; у кого же проявление этой ассоциации встречается с противоположным и более или менее выработанным чувствованием, тот окажется сильнее внушения: он просто откажется выполнить его — обстоятельство, хорошо известное исследователям гипноза.

Рассмотренные факты ведут к тому заключению, что вызов представлений — далеко не столь простое и невинное дело, как это обыкновенно предполагается. Это очень важный — может быть, даже важнейший — отдел воспитания в самом широком значении этого слова. Далеко не все равно, какие именно представления будут пробуждаться, например, процессом чтения, и не менее важно то, насколько часто будет происходить оживление одних и тех же представлений. Некоторые из них по самой сути своей или в силу унаследованной ассоциации должны иметь тенденцию вызывать чувствования, пробуждение которых является совершенно нежелательным. Эти эмоции могут быть настолько слабы, что будут почти неуловимы, и если возбуждение их будет происходить сравнительно редко, влияние такого пробуждения не может быть сколько-нибудь значительным. Но существует простой способ укреплять самые слабые психические состояния, именно, более или менее часто возвращаться к ним. Повторность в вызове состояния сознания — могучий рычаг, с помощью которого достигаются поразительные результаты, только потому не останавливающие на себе внимания, что они слишком часты. Этим путем, например, ощущения, первоначально противные организму, могут быть превращены в неодолимую потребность того же организма — факт, хорошо известный всякому курильщику, алкоголику и тому подобным жертвам искусственно привитых потребностей. И наоборот: даже проявления потребностей, заложенных в организм природою, могут быть значительно ослаблены сознательным воздержанием от удовлетворения их, т.-е. от их упражнения, что хорошо звал еще автор «Гамлета», заставляющий своего героя сказать матери:

Поэтому, как бы ни были слабы чувствования, ассоциированные с данными представлениями, постоянный вызов последних неизбежно должен вести к тому, что эти чувствования будут пробуждаться с все возрастающею легкостью, крайняя степень которой заносится в медицину под именем легкой истерии26.

Следующий вывод из разобранных фактов заключается в том, что в оценке художественных произведений слова эстетический и публицистический критерии далеко не являются исчерпывающими. Возможен и необходим еще третий, более серьезный, так сказать, психологический критерий. Если данное произведение доставляет эстетическое наслаждение — это, конечно, хорошо, ибо увеличение числа приятных минут и уменьшение числа неприятных является только желательным. Если это произведение, сверх эстетического наслаждения, может дать и серьезный материал для мысли — это еще лучше. Если оно будит в читателе возвышенное настроение в той или другой форме — это очень хорошо. Если оно сверх того мощно возбуждает благородные чувствования или вызывает отвращение к диким и низменным — это прекрасно. Но если низший вид эстетического наслаждения, в виде удовольствия от удовлетворения потребности в впечатлениях и удовольствия от деятельности воображения, будет достигаться с риском пробуждения совершенно нежелательных эмоций, тогда в каждом частном случае возможен вопрос о том, насколько желательно подобное наслаждение. Гашиш может доставлять необыкновенно интересные и приятные минуты, но это не покрывает приносимого им вреда, и ни один здравомыслящий человек, знающий об этом, не станет отстаивать употребление его только на основании возможного удовольствия. Но что в случае наркотиков очевидно для всякого образованного человека, то в случае эстетического наслаждения пока еще сознается очень слабо. В таких случаях особенно резкие примеры имеют большую ценность, и с этой стороны история Уэпрайта настолько интересна, что должна быть рассказана подробно.

В начале 18-го столетия в одном английском городке жил школьный учитель по имени Евгений Арам. Это был человек выдающихся способностей, изучивший самоучкою латинский, греческий, еврейский и кельтский языки и работавший над сравнительным словарем этих языков. Сорока лет от роду он убил из ревности сапожника Кларка, труп которого скрыл в соседней с городом роще. Скелет Кларка был найден 14 лет спустя и, на основании показаний вдовы Кларка, Арам был арестован по подозрению в убийстве. Он пытался отравиться, был присужден к смерти, на исповеди сознался в преступлении и был казнен в Йорке в 1739 году. Эта история послужила сюжетом для одной драмы, пользовавшейся в свое время большим успехом, для романа Бульвера Литтона и для одного стихотворения известного английского поэта Томаса Гуда, озаглавленного «Сон Евгения Арама». В последнем случае история Арама была использована с возвышенною целью: показать страдания души, обремененной тяжелым грехом, и задача была выполнена поэтом так, что никакое возражение против самой темы невозможно. Вот прозаический перевод этого стихотворения.

Сон Евгения Арама.

Томаса Гуда.

То было в самом начале лета; был тихий, прохладный вечер, когда двадцать четыре мальчика, весело прыгая, выбежали из школы. Одни бежали, другие прыгали, как форели в пруду.