Какие бы цели ни ставило себе художественное произведение слова, средством для достижения их является вызов у читателя образов, представлений, понятий, отношений между ними и, наконец, эмоций. Обыкновенно предполагается, по крайней мере молчаливо, что при чтении художественного произведения дело ограничивается получением эстетического эффекта. В действительности же этот эффект не является единственным результатом: не только возможны, но и неизбежны и сопутствующие ему результаты, и значение последних подчас может оказываться более крупным, чем значение первого.

Бессмертные «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя открываются «Сорочинскою ярмаркою»; «Сорочинская ярмарка» начинается описанием летнего дня в Малороссии. Первые двадцать строк этого описания должны вызывать следующие представления: день, Малороссия, час, полдень, тишина, зной, океан, купол, земля, нега, объятия, облака, поле, речь, глубина, жаворонок, песня, ступени, крик, чайка, голос, перепел, степь, дуб, удар, лучи, массы, листья, ночь, ветер, золото, изумруды, топазы, яхонты, насекомые, огороды, подсолнечники, скирды, сено, снопы, хлеб, стан, неизмеримость, тяжесть, плоды, ветви, черешни, сливы, яблони, груши, небо, блистать, тонуть, обниматься, сжимать, умирать, дрожать, лететь, отдаваться, гулять, стоять, зажигать, накладывать тень, прыскать, кочевать. К этим 65 главным представлениям присоединяются еще 41 придаточное, так или иначе дополняющие первые: упоительный, роскошный, летний, томительно-знойный и т. д. Таким образом, при чтении этих двадцати строк в уме читателя должны последовательно возникнуть около ста представлений, очень быстро сменяющих одно другое. И эти представления не должны тотчас же исчезать из поля сознания, так как иначе слияние их не даст тех отдельных черт, сумма которых составляет у Гоголя описание летнего малороссийского дня. Из этого примера видно, что уже небольшой рассказ должен вызывать в сознании читателя тысячи представлений, а более или менее объемистая повесть, предполагая, что она содержательна и талантливо написана, т.-е прежде всего не монотонно, — сотни тысяч их. Громадное большинство их будет, конечно, повторением одних и тех же; кто-то дал себе труд выяснить, что самым богатым по языку писателем является Шекспир, но что при этом число разных употребляемых им слов не превышает 18 тысяч. Но для нас в данную минуту представляет интерес общее количество представлений, пробуждаемых чтением беллетристического произведения и комбинаций их, которые всегда новы в каждом данном произведении. Число тех и других для более или менее сложного произведения должно быть громадно. Следовательно, при чтении подобного произведения интеллект читателя должен выполнить весьма обширную работу, внушительность которой незаметна только в силу той легкости, с которой она протекает у культурного человека благодаря большой практике в деле вызова представлений вообще. Общеизвестная невозможность ничего подобного после тяжелой болезни, когда первые попытки чтения быстро вызывают сонливость, или в конце очень утомительного дня, хорошо показывает настоящий характер этой привычной и потому мало заметной работы2.

Что же должно явиться результатом подобной работы воображения? При умеренном количестве ее в юном возрасте — развитие способности к представлению; в зрелом — поддержание ее на известной высоте. Ум, занятый обыкновенно серьезною научною или практическою работою, в переходе к деятельности воображения, найдет и значительное освежение и наслаждение от одного факта этой деятельности. Рассказывают, что однажды Эдиссон во время перерыва в работе услыхал от жены, что «Три мушкетера» Дюма — очень интересная книга; он тотчас принялся за нее и прервал чтение только тогда, когда роман был кончен. Давно высказано не одним проницательным наблюдателем то положение, что великие работы в научной области требуют не только специальных способностей, но и богатого воображения. Где нет его, там невозможны крупные завоевания.

Опыты с влиянием музыки на рост растений, прозванные Дарвином «опытами идиота», были опытами самого Дарвина. Бэкон проектировал еще более смелые исследования, именно наблюдения над влиянием проклятия на рост растений. Ньютон, один из «тех богоподобных гениев, которых в целом мире не насчитаешь и двух десятков, и которых поистине можно назвать вдохновенными» (Бокль), не считал ниже своего достоинства глубоко интересоваться философией алхимиков. У таких лиц воображение, как бы ни был силен размах его, работает под контролем ума, привыкшего к серьезной и планомерной работе, и потому является драгоценным союзником мысли3. Но там, где, например, чтение беллетристики является единственным умственным занятием, ведется беспорядочно и в чрезмерном количестве, там результаты могут быть только отрицательными. Постоянное и бесцельное возбуждение громадного числа представлений прежде всего должно вести, в силу обширной практики, к выработке слишком большой и совершенно нежелательной подвижности ума. В таком уме будут отсутствовать одинаково как стойкость мысли, так и способность управлять воображением. Это состояние очень хорошо обрисовано Карпентером. «В уме, который неспособен сосредоточиваться, — говорит он, — всякая перемена настроения ослабляет волю. Страх неудачи повергает его в отчаяние, ослабляет доверие к избранным средствам и направляет внимание не к какому-нибудь одному плану, как лучшему и единственно ведущему к цели, но к самым разнообразным планам, лишь бы они или обещали успех или же были способны отвлечь его внимание от предполагаемой катастрофы. С другой стороны, радостное ожидание успеха заставляет такого человека останавливаться на всевозможных приятных последствиях удачи, вместо того, чтобы сосредоточить мысли и волю на средствах к его достижению»4. Но эти мудрые слова не покрывают всей действительности. Последствия такой подвижности ума, систематически укрепляемой постоянным и чрезмерным вызовом представлений, неизбежно должны вести к тому, что некоторые из них окажутся способными проявлять тираническое влияние на воображение. Это — игра с огнем, редко остающаяся безнаказанной. Кому не известно, что мнительные лица с слишком подвижным воображением сплошь и рядом кончают тем, что заболевают теми болезнями, которых особенно боятся? Такие крайние случаи, как подражание Карлу Моору, доводящее до эшафота, самоубийства под влиянием вымышленной истории, в роде «Вертера» Гете, и сотни других, менее резко выраженных, — прямые результаты той же причины.

Но это только часть дела, и притом меньшая часть. Существует одно начало, имеющее громадное значение в данном вопросе. Известно, что у субъектов гипнотических опытов путем внушения можно вызывать поступки, совершенно чуждые им в нормальном состоянии. Этим путем можно заставить многих лиц, после выхода из гипнотического состояния, совершить предписанную внушением какую-нибудь глупую выходку, воровство и в некоторых случаях даже убийство. Самые талантливые исследователи этого явления становятся перед ним в тупик5. Между тем оно очень выразительно иллюстрирует начало, имеющее громадное практическое значение.

У гипнотического субъекта, находящегося в состоянии каталепсии, внушения могут быть производимы между прочим с помощью поз, жестов и вообще мускульного чувства. «Трагическая поза, — говорит Paul Richet, — вызывает жесткое выражение лица, брови наморщиваются. Наоборот, если обе раскрытые руки поднести ко рту, как это делается при воздушном поцелуе, то на губах немедленно появляется улыбка. Можно видоизменять положения, до бесконечности. Можно выразить экстаз, молитву, смирение, грусть, задор, гнев, страх и т. д. Если раскрытая рука вытянута вперед, то можно придать выражение спокойствия и благосклонности, которое переходит в улыбку, когда отнимают руку и приближают кончики пальцев ко рту. Но и не изменяя положения конечности, достаточно закрыть руку субъекта, чтобы благосклонность немедленно сменилась строгостью, которая вскоре переходит в гнев, если сжатие в кулак будет резче выражено6. Бине и Фере по поводу этих явлений замечают: «Ни одно из вышеприведенных явлений не составляет особенности каталепсии: их можно чрезвычайно легко воспроизводить у сомнамбул. Но в каталепсии движения проще, автоматичнее; здесь они представляют собою нечто фатальное7.

Опыты этого рода показывают, что между эмоциями и внешними выражениями их существует теснейшая связь, настолько сильная, что раз почему-либо даны эти выражения, они по ассоциации влекут за собою возникновение соответствующей эмоции. Задолго до того, как психология обратила внимание на это явление, фактически оно было известно наблюдательным лицам. В интересной книге Люиса «Актеры и сцена» между прочим приводится рассказ о том, как однажды было замечено, что знаменитый английский трагик Макрэди перед одним из своих выходов подготовлял себя к сцене раздражения, теребя за кулисами лестницу и вполголоса бранясь с нею. Burke утверждал, «что он часто испытывал зарождение гнева по мере того, как передразнивал внешние признаки этой страсти»8, и в справедливости этого наблюдения каждый может убедиться личным опытом. «Дикари воспламеняют себя к борьбе быстрою пляской. Если принимать участие во внешних церемониях, то это, по мнению Паскаля, может послужить к действительному обращению в веру. Кампанелла утверждал, что, подражая жестам и движениям других, очень хорошо можно сжиться с их чувствами»9. «Экспрессия, — говорят по этому поводу Бине и Фере, — не есть только внешний признак душевного движения: она служит его составною частью. Даже в нормальном состоянии, когда искусственно вызывают какую-нибудь экспрессию, рождается и соответствующая ей эмоция: с уничтожением экспрессии уничтожается и эмоция»10.

Подобные же внушения по ассоциации могут быть вызваны путем воздействия и на другие чувства. «Субъект, увлеченный танцем под влиянием плясового мотива, может внезапно пасть на колена со сложенными руками и взором, обращенным к небу, если оркестр, не останавливаясь, заиграет религиозную мелодию»11. Это явление наблюдается как в состоянии каталепсии, так и в состоянии сомнамбулизма.

Такая же тесная связь существует между представлениями и чувствованиями—обстоятельство, повидимому, совершенно просмотренное теоретическою психологией, хотя практической оно известно давным-давно. «Я говорю г-же М., — пишет Шарль Рише: — «Смотрите, вот змея!» Она начинает смеяться и отвечает: «Я прекрасно знаю, что здесь нет никакой змеи», но в то же время она пятится назад. «Почему же вы отодвигаетесь?» — «Я не знаю, но во всяком случае я ее не вижу». — «Однако, — говорю я, — вот она приближается». Настоящий ужас охватывает, повидимому, г-жу М., хотя и теперь она не видит змеи. Она бегает по комнате, прячется за занавесками, вскакивает на стулья, как бы действительно стараясь ускользнуть от этой змеи»12. Это замечательное наблюдение ясно показывает тесную связь между представлением и сопутствующею ему обыкновенно эмоцией. У многих существует инстинктивное отвращение к гадам (несомненно, результат родового опыта); у других представление о змее вызывает мысль об опасности ядовитой змеи, а это в свою очередь вызывает по ассоциации чувство опасения. При том особом состоянии мозга, которым между прочим характеризуется гипноз, и яркость вызванного представления, и сила ассоциированной с ним эмоции достигают громадной степени, и субъект поддается этой эмоции, сознавая безосновательность ее. «К этому примеру,— говорит Тома по поводу только что приведенного наблюдения Рише, — мы все могли бы прибавить множество других, потому что подобные явления наблюдаются весьма часто особенно у женщин и детей. Я знаю нескольких, которым стоит сказать: «В комнате есть птица» или «На лестнице собака», чтобы навести на них настоящий ужас, хотя бы они прекрасно знали, что мое утверждение ложно. Некоторые образы не могут возникнуть в нашем уме без того, чтобы не пробудить самых сильных чувствований»13.

То же явление наблюдается, хотя не столь резко, во многих случаях внушения. «Больной, — пишет Paul Richet, — дают в руку шляпу; она поворачивает ее во все стороны и надевает на голову; дают пальто — она немедленно надевает его и тщательно застегивается; дают стакан — она пьет; метлу — она немедленно начинает мести; щипцы — она подходит к огню, вытаскивает поленья и снова кладет их в огонь и т. д.; зонтик — она раскрывает его и, повидимому, воображает непогоду, потому что дрожит»14, и т. д. Больная, о которой идет речь, находится в состоянии каталепсии. Взять в руки шляпу, еще не значит и надеть ее. Правда, этот жест и надевание шляпы на голову тесно связаны между собой, и один факт по ассоциации вызывает представление о другом, однако одного этого еще недостаточно, чтобы действительно накрыть голову шляпой. Необходимо почувствовать желание сделать это, т.-е. необходимо, чтобы данное представление вызвало соответствующее ему душевное движение. Взять в руку стакан с водой можно для различных целей, но чтобы начать пить из него, необходимо почувствовать желание напиться. Взять в руку карандаш и начать рисовать — значит почувствовать желание выполнить акт, тесно связанный с представлением о карандаше. «Карандаш, вложенный в руку субъекта N, — говорит Пьер Жане,— вызывает у нее желание рисовать, и она без конца чертит на бумаге линии или выводит маленькие домики»15. Яркое представление может иногда вызывать по ассоциации даже у лиц, находящихся с виду в нормальном состоянии, самые дикие желания. Известен случай одного ученого, «у которого в то время, как он брился, внезапно возникла безумная мысль перерезать себе горло и который, чтобы не поддаться ей, должен был оставить бриться»16. Некоторые лица, стоя на большой высоте, начинают чувствовать желание броситься вниз17. Тиртей воодушевлял своих соотечественников к битве песнями, т.-е. музыкой и соответствующими представлениями, и то же самое делают до сих пор северо-американские индейцы. Вот одна из их боевых песен:

«Слушайте мои крики вы, жрецы войны: я приготовил для вас пиршество! О, почему у меня нет крыльев орла, чтобы ринуться на неприятеля! Я испытываю нетерпение его когтей, я следую за его полетом. Я посвятил свое тело духу сражений; я заплесневел от бездействия. Подобно орлу, я пролечу сквозь ряды неприятелей; мой топор и мое копье покроются их кровью. Смотрите, други, что это развевается перед моей хижиной? То скальпы побежденных, которых я умертвил. О, вы, молодые воины, упивайтесь видом бранного поля! Бейте, нападайте, убивайте: наступил день отмщения!»18.