Никто, конечно, не станет оспаривать того, что в мировой поэзии вряд ли найдется много страниц, равных по высоте и мрачности трагизма заключительной сцене «Лира». Действительно, последнее появление царственного безумца с задушенною дочерью на руках, его беспредельное горе на фоне безумия, вызванного тяжелыми страданиями, горе перед ужасною смертью любимого существа, собственная смерть несчастного под этим последним ударом дикой человеческой злобы, наконец самая краткость этой сцены, полной потрясающих моментов, — все это сливается в подавляющую картину, вызывающую в чутком зрителе настоящее душевное страдание. И тем не менее, вопреки присущему всякому живому существу стремлению избегать не только страдания, но часто даже того, что способно напомнить о нем, человек, испытавший впечатление этой трагической сцены, не только не избегает пережить его вновь, но сплошь и рядом вполне сознательно ищет случая для этого. Если такой человек способен разбираться в своих душевных переживаниях, то на вопрос о том, что руководит им в таком, на первый взгляд странном, поведении, он ответит, что он поступает так ради глубокого и в данном случае даже возвышающего душу эстетического наслаждения. Если затем обратиться к поэзии вообще, то придется констатировать тот факт, что большинство художественных произведений слова, т.-е. произведений, имеющих целью доставлять так называемое эстетическое наслаждение, посвящено изображению горечи и мук жизни, т.-е. должно давать это наслаждение путем переживания в более или менее ослабленной степени изображаемого ими страдания во всем разнообразии его форм и оттенков. В результате подобного просмотра мировой поэзии перед нами встает вполне определенный факт, бьющий в глаза своею парадоксальностью: факт особого вида наслаждения путем переживаемого страдания, правда, значительно облегченного, но все же в конце-концов страдания. Это с виду странное явление довольно сложно и нуждается для своего выяснения в последовательном разборе своих основных слагающих.
Когда человек, проведший значительное время в одиночном заключении или даже просто в какой-нибудь очень бедной впечатлениями обстановке, например, в обстановке больницы, очутится на улице, свободный идти куда ему угодно, он начинает испытывать ряд ощущений, почти недоступных толпе, оживляющей своим движением его дорогу. Он может заметить не без удивления, что несколько вывесок уже успели доставить ему своим видом удовольствие, подобное которому он раньше испытывал только при виде художественно выполненной картины; он может найти витрины магазинов обладающими такою красотою, какой раньше он никогда не замечал за ними; его глаз наверно с удовольствием будет следить за бегом лошадей; незнакомые встречные лица могут оказаться каждое по-своему интересным, оживление улицы — полным прелести, краски неба и блеск яркого солнечного дня — очаровательными. Самые разнообразные впечатления, проходившие раньше, повидимому, совершению бесследно, окажутся для такого лица сопровождающимися чувством живого удовольствия. Это состояние духа может повториться на другой и на третий день, явно убывая в своем напряжении, чтобы вскоре совершенно исчезнуть. Такое удовольствие, испытываемое от самых обыденных впечатлений, возникает тогда, когда деятельность восприятия или в силу крайней скудости впечатлений или в силу чрезмерного однообразия их на значительное время была сведена почти к нулю, и сущность такого наслаждения заключается просто в удовольствии, сопровождающем разнообразное упражнение способности восприятия впечатлений от внешнего мира. В детском возрасте эта крайняя живость восприятия представляет собою нормальное состояние духа, и потому-то самые заурядные впечатления раннего детства часто оказываются в памяти взрослого окруженными непонятным для многих поэтическим ореолом. Психический голод — такое же естественное явление, как и голод физический, и знаменитое «хлеба и зрелищ» римской черни прекрасно выразило этот факт. В обоих случаях испытываемое наслаждение является результатом удовлетворения потребности живого организма: один раз физической, другой раз —психической. Кочевник — киргиз шутя делает переезд на коне верст во сто только затем, чтобы узнать, что нового в соседнем ауле, да кстати послушать, что вообще делается на свете Божьем. Как бы ни была далека эта первобытная форма от потребности европейца в газете, это лишь различные по степени развития формы одной и той же потребности в новых впечатлениях. Кто живет полною, кипучею жизнью, того трудно застать за романом, и всякий библиотекарь знает, что с наступлением тепла спрос на беллетристику начинает понижаться вплоть до наступления холодной или дождливой осени, чтобы достигнуть своего максимума зимою. Какие бы формы ни принимала в своем развитии поэзия и какие бы требования ни предъявлялись к ней вполне развитым сознанием, в основании потребности в ней лежит прежде всего потребность в впечатлениях, и одновременное оживление ее процессом чтения и удовлетворение доставляют то приятное чувство, которое первым входит в состав эстетического наслаждения.
Что удачное подражание крикам животных и птиц, жужжанию насекомых или характерному шуму той или другой специальной машины, т.-е. вообще хорошее звукоподражание, может вызвать искренний восторг не только у детей, но и у взрослых, невзыскательных в эстетическом отношении, это хорошо известно из личного опыта всякому, но редко кто отдает себе отчет во всем значении этой страсти к подражанию, удовлетворение которой доставляет наслаждение в этом случае. А это значение очень велико, разнообразно и особенно крупно в области искусства. Достаточно указать на то, что как бы ни было значительно расстояние между удовольствием, испытываемым завсегдатаем цирка от блестящего подражания клоуна крику осла или собачьему лаю, и наслаждением более требовательного зрителя глубоко правдивою игрою талантливого актера или наслаждением от чтения крупного поэтического произведения реалистической школы, — это только разница характеров удовольствия, вызываемого одною и тою же причиною: удовлетворением инстинктивной страсти к подражанию. На этом влечении зиждется не только наслаждение развитого ума правдою художественного произведения, но часто и влияние его на поведение человека. Слово «красивый» в его первоначальном значении служит для обозначения зрительного впечатления, доставляющего удовольствие, и в старинном русском языке прилагательное «красный» не случайно было синонимом красивого. Потом, как это наблюдается и в современной речи на таких выражениях, как «теплые тона», «сочные краски» и им подобные, этот термин был перенесен на звуковые ощущения и даже на отвлеченные данные, и мы теперь говорим о красоте музыки, стихотворения, речи, о красоте данного положения и даже о красоте произведения отвлеченной мысли. Красиво то, что доставляет особый вид психического удовольствия, и, прежде всего, красива сила в различных проявлениях ее. Потому-то такие мощные характеры, как герои поэзии Байрона, могут вызывать желание походить на них, и это подражание как в жизни, так и в поэзии в свое время создало целое движение, записанное историей литературы под именем байронизма. Влияние крупных образов Печорина, Базарова и Рахманова на молодые поколения их эпох — общеизвестно. Хорошо известно влияние красивых положений: как особенно яркий пример такого влияния на слабые головы можно привести случай одного немецкого графа, кончившего свою жизнь на эшафоте под влиянием «Разбойников» Шиллера. Если потребность в впечатлениях лежит в основании эстетического наслаждения вообще, то наслаждение, доставляемое произведениями искусства реалистического направления, коренится в подражательности, удовлетворение которой и дает значительную часть этого наслаждения.
Можно утверждать, вне всякого риска сделать крупную ошибку, что девять десятых тех потребностей, на удовлетворение которых уходит большая часть деятельности современного культурного человека, является результатом привычки, т.-е. известного воспитания психофизического организма. Типичным примером по своей резкости подобных привычек может служить курение. Первые попытки получить наслаждение от папиросы, обусловленные обыкновенно тою подражательностью, о которой только что шла речь, вместо него дают крайне неприятные ощущения, часто даже болезненные, до тошноты и рвоты включительно. Нужна некоторая дрессировка организма для устранения этих неприятных ощущений и еще дополнительная дрессировка — путем повторения опыта — для образования той потребности, удовлетворение которой доставляет курильщику удовольствие. Эта потребность совершенно чужда организму, и он свободно обходится без нее; но раз она создалась, с нею приходится считаться, как со всякою другою потребностью: неудовлетворение ее дает известное страдание, удовлетворение — известное наслаждение. После удовлетворения любой потребности она на время замолкает, чтобы вновь возникнуть через тот или другой промежуток времени. В этом отношении деятельность нашего психо-физического организма всецело подчинена великому закону ритма. Будет ли данная потребность прирожденной или искусственно привитою, это ничего не изменяет в сущности наслаждения, являющегося в обоих случаях результатом удовлетворения потребности, т.-е. устранения страдания. Какие бы поправки ни предлагались к известному учению Шопенгауэра об «отрицательности» наслаждения, это учение и без поправок покрывает все факты и подтверждается ими на каждом шагу. Тому же закону ритма подчинена и деятельность прирожденных или выработанных способностей: от времени до времени психо-физический организм начинает чувствовать потребность в упражнении той или другой способности, и одно удовлетворение этой потребности может доставить известное наслаждение и действительно доставляет его. Так, человек, засидевшийся за работою, начинает испытывать удовольствие от одного процесса ходьбы. Лица, привыкшие употреблять для своих надобностей пишущую машину, могут подметить у себя возникновение по-временам потребности сесть за нее, при отсутствии какой-нибудь надобности в этом, и могут убедиться, что даже такой механический процесс, как писание с ее помощью, сопровождается, — по крайней мере, первые минуты,—заметным удовольствием. Это состояние духа всякий может подметить за собой, когда его периодически охватывает желание приняться за ту или другую привычную работу. Поэтому вполне понятно, что упражнение одной из активнейших способностей, именно воображения, должно давать очень живое удовольствие, являющееся самым главным элементом эстетического наслаждения. Когда дети, забыв все окружающее, внимают незамысловатой сказке, принимая всею душою участие в похождениях ее героев, или когда негры — носильщики каравана Стэнли занимаются тем же у костра после тяжелых дневных трудов, обе группы одинаково проявляют потребность в деятельности этой способности и выносят наслаждение благодаря одному факту этой деятельности. Но повествования, занимающие тех и других, представляют собою произведения искусства в зачаточном состоянии. Совершенно таким же образом у человека с более или менее развитыми эмоциями от времени до времени может возникать потребность в упражнении той или другой из них, и результатом такого упражнения будет известная сумма наслаждения. Всякому более или менее известны из личного опыта моменты «приятной грусти», и этот кажущийся парадокс вполне объясним с точки зрения разбираемого начала. У сострадательного человека возбуждение способности сострадать ближнему в силу этого закона сопровождается в известные моменты, — например, при созерцании драмы на театральных подмостках, — оттенком удовольствия. В ком мало развита эта сторона души, тот не вынесет из самых сильных мест любой трагедии всей полноты эстетического наслаждения. Своеобразный оттенок этого наслаждения, доставляемый трагедией и драмой, обусловлен именно деятельностью этих благородных чувствований человеческого сердца1.
Таковы основные данные того сложного состояния сознания, которое обозначается выражением «эстетическое наслаждение». К ним могут присоединяться второстепенные: например, веселое настроение, вызываемое комическими положениями, или более утонченное удовольствие, доставляемое блеском остроумия или юмора, даже вполне случайные данные, например, в виде неопределенного воспоминания о сильном удовольствии, уже испытанном раньше от перечитываемого произведения, вынесенном при особенно благоприятных для образования его условиях, или воспоминания о каком-нибудь событии, почему либо связанном с этим произведением. — Так, простой романс, нравившийся влюбленному юноше, может, много лет спустя, сохранять особую прелесть по ассоциации с поэтическим воспоминанием юности. Вот те силы, с помощью которых работает художник слова. Он может пускать их в ход, имея в виду только создание художественного произведения, при полном незнании их, работая лишь под давлением инстинктивной потребности творить; но может сверх того вполне сознательно пытаться достигнуть еще какой-нибудь цели, помимо одного создания художественного произведения, — цели, вне которой часто само произведение никогда не возникло бы. В первом случае само произведение является целью; во втором — художник пользуется им как наиболее доступным ему или как наиболее действительным средством, так как у большинства речь, обращенная к воображению, гораздо действительнее речи, обращенной к рассудку. Сверх эстетической ценности, произведения первого рода могут обладать и другими видами ценности: если это правдивые изображения быта и нравов данного общества или крупных идейных движений в них, или если они ярко выражают настроение данной эпохи, то историк школы Тэна может найти в них ценный вспомогательный материал для своих научных исследований. Еще больше может утилизировать такие произведения при некоторых условиях публицист, и в русской литературе прошлого века, благодаря хорошо известным особенностям русской исторической жизни, этот элемент достиг такого развития, какого он не достигал нигде, что. в свою очередь придало громадное общественное значение и крупным произведениям реалистической школы и критике, уяснявшей многое в общественной жизни на основании таких произведений. Отсюда же, говоря мимоходом, та строгость требований, которая предъявлялась к поэзии русскою критикою, начиная со времен Белинского, и то понижение их, которое наблюдается в настоящее время, ибо эта потеря глубокой серьезности, по крайней мере второстепенных художественных произведений слова, неизбежна с изменением политического строя общества. Во втором случае художник пользуется художественною формою и правдою изображения не только ради чисто художественных целей, но и как средством заклеймить пороки своего общества или осмеять какую-нибудь крупную глупость, и он создает «Дон-Кихота» или «Ревизора». Иногда он может задаться еще более крупною целью и при соответствующей силе таланта создает произведение мирового значения, в роде «Смерти Ивана Ильича». Благодаря этим возможностям, помимо эстетической оценки художественных произведений слова, возможна еще и оценка публицистическая, в самом широком значении этого слова, и этими двумя видами и ограничивается современный критерий значения художественных произведений. Однако, возможна еще третья — и высшая — форма этой оценки, которая вся еще в будущем, но неизбежность которой с расширением знания несомненна уже и теперь.