К вечеру семнадцатого по Петербургу шли два текста.

Первый — мой, тот самый, что вынесли из дворца в трёх конвертах. К одиннадцати он был в наборе, к утру вышел, и в течение восемнадцатого его перепечатали ещё в двух местах.

Второй нигде не печатали и печатать не собирались.

Он ходил устно и звучал приблизительно так: государь после трёх месяцев непосильных трудов был на приёме не совсем в себе, отступил от согласованного текста и говорил не то, что собирался; фамилия обеспокоена; поговаривают о враче.

Ни один из этих текстов не победил в первые сутки.

Я думал, что страна ответит сразу, и ошибся, как ошибался почти во всём, что касалось сроков. Восемнадцатого пришло девять телеграмм — все из тех губерний и городов, чьи люди стояли вчера в зале, потому что прочие ещё ничего не знали и не могли знать: почта идёт, а до дальних мест доходит через неделю.

Из этих девяти семь оказались благодарственные.

Одна — из Курска, от городского головы — была короткая и деловая: спрашивали, с какого числа считать новый порядок отвода земли под училища и куда обращаться, если губернское присутствие о нём ещё не извещено.

Девятая, из Твери, оказалась лучше всех.

Тверское собрание благодарило и тут же спрашивало прямо: угодно ли будет государю указать, из каких источников предполагается покрыть расходы по объявленным мерам, ибо земства, при всём усердии, не могут строить на обещания.

Я прочёл её дважды и велел ответить, что сумма будет объявлена в срок.

Свешников пришёл в девятом часу утра восемнадцатого.

— Ваше императорское величество, копия.

Я взял у него лист.

Тот самый проект: временное поручение текущих дел управления, впредь до выздоровления его величества, с приложением врачебного заключения.

Внизу теперь стояли две подписи вместо одной. Владимир — и врач, тот самый, что подписал первым.

Ниже была оставлена пустая строка.

— А второе заключение имеется?

— Есть, ваше императорское величество. — Свешников подал второй лист. — Оно не сходится с первым.

Я положил их рядом.

В первом — нервное переутомление, требующее временного устранения от государственных занятий и полного покоя.

Во втором, вчерашнем, — те же самые наблюдения слово в слово, и вывод другой: утомление есть, препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом не обнаружено.

Два врача, одни и те же признаки, разные заключения.

Для суда этого мало. Для дворцового дела — довольно: механизм рассчитан был на то, что все скажут одно, а как только двое говорят разное, бумага перестаёт быть основанием и делается предметом спора, а спорить им некогда.

— Что ещё скажете?

— Курьерская копия ушла в Абастуман вчера в двенадцать, ваше императорское величество. Идёт пять суток.

— Про это я знаю.

— И ещё одно. — Он замялся. — Нынче в час пополудни смена внутреннего караула.

Я посмотрел на часы.

Стрелки показывали без четверти десять.

* * *

Дворцовый комендант пришёл в одиннадцать.

Должность эта была заведена при деде и устроена так, что человек, её занимающий, отвечает за безопасность государя целиком: ему подчинены и охрана, и дворцовая полиция, и он один имеет право входить ко мне во всякое время без доклада.

Он был немолод, крепок, говорил коротко и стоял прямо.

— Ваше императорское величество, имею честь доложить о перемене в расписании постов.

— Докладывайте, я слушаю.

— Нынешней сменой два внутренних поста — у малой лестницы и у входа во внутренний коридор — занимаются от Сводного полка людьми, назначенными особо. Приказ его императорского высочества Владимира Александровича.

— Приказ письменный?

Комендант помедлил с ответом.

— Устный, ваше императорское величество. Передан вчера вечером через дежурного штаб-офицера.

Мы посмотрели друг на друга.

Он знал, зачем это. Я знал, что он знает. Ни один из нас не проронил ни звука о том, зачем в дни, когда государь здоров и во дворце всё спокойно, надо особо назначать людей на два внутренних поста — на те самые, через которые ко мне входят и от которых меня можно не выпустить.

— Скажите мне одно. Устный приказ его высочества вы обязаны исполнить?

— Обязан, ваше императорское величество. Он главнокомандующий, а посты несёт гвардия.

— А письменное распоряжение государя?

— Обязан тем более, ваше императорское величество.

— Тогда садитесь и пишите под мою диктовку.

Я продиктовал четыре строки, и в них не было ни слова про дядю.

Внутренний караул дворца впредь подчиняется дворцовому коменданту непосредственно. Всякая перемена постов, расписания и состава производится не иначе как по письменному распоряжению государя, за собственноручной подписью. Устные распоряжения, кем бы они ни были отданы, к исполнению по внутреннему караулу не принимаются. Настоящее объявить по команде нынче же.

Я подписал и поставил час: одиннадцать двадцать пополуночи.

Комендант прочёл, сложил лист и сказал:

— Дозвольте один вопрос, ваше императорское величество.

— Спрашивайте, что хотите.

— Ежели его высочество нынче переспросит, я обязан буду показать ему это.

— Покажите непременно. Затем и писано.

Комендант вышел.

Смена караула прошла в час пополудни по старому расписанию, и никаких особо назначенных людей ни у малой лестницы, ни у внутреннего коридора не появилось.

Этого было мало.

Устный приказ не исполнили один раз, потому что я успел за два часа. Назавтра его можно было повторить под другим названием: не перемена постов, а усиление охраны; не распоряжение, а просьба; не внутренний караул, а люди, временно поставленные при дверях по случаю приезда фамилии.

Я вызвал коменданта снова и велел принести весь суточный постовой лист, не выписку.

В нём было сорок две строки. Час, место, часть, фамилия старшего, число людей. Две строки у внутреннего коридора были переписаны поверх подчистки. Комендант показал: первоначальные фамилии восстановлены после моего распоряжения, новые сняты.

— Кто держит второй экземпляр?

— Дежурный по караулам, ваше императорское величество.

— Он может исправить свой отдельно?

— Может. Разойдутся они уже при сдаче.

— Значит, поздно. Нужно, чтобы расходились до смены.

Караул мы менять не стали. Изменили лист: два экземпляра подписываются одновременно комендантом и дежурным, за час до смены один уходит в дворцовую канцелярию и назад не возвращается, всякая поздняя перемена идёт отдельной бумагой — с часом и с причиной.

— Причину кто пишет? — спросил комендант.

— Тот, кто просит перемены.

— Великий князь не станет писать причину начальнику караула.

— Тогда караул не переменится.

Он посмотрел на меня, потом на сорок две строки, и ничего не сказал.

Внизу листа я велел прибавить одну клетку: «Распоряжений устных — принято к исполнению: ноль». Если там когда-нибудь появится единица, мне не придётся разыскивать человека, который решил, стоит ли сообщать об этом государю.

Первый новый лист заполнили при мне: комендант подписал слева, дежурный справа, сорок две строки, ни одного пустого места. Прежний, с подчисткой, не выбросили — подшили первым.

Я не отнимал у дяди гвардии. Я не отменял ни одного его приказа и не написал о нём ни строчки. Я забрал одну-единственную вещь: возможность распоряжаться тем, кто стоит у моих дверей, не оставляя следа.

Устное распоряжение не имеет подписи.

Этому меня научили в первую же неделю, в октябре, когда из архива унесли опись.

* * *

Мать приехала в пятом часу.

Я послал за ней сам, и она приехала немедленно, и это тоже было сообщение.

Я не стал ничего доказывать. Я выложил перед нею три бумаги — по старшинству, как они появлялись на свет.

Первую — ноябрьскую бумагу, которою испрашивалось разрешение врачу наблюдать государя и подавать о нём ежедневные записки; внизу помета: исходит от семьи.

Вторую — распоряжение об отбытии её величества императрицы в Царское Село семнадцатого числа тотчас по окончании приёма, поезд в четыре часа.

Третью — проект с двумя подписями и пустой строкой.

Читала она долго и внимательно.

Дольше всего задержалась на второй.

— Ты знала? — спросил я.

Она не стала притворяться. Это, при всех наших с ней делах, надо сказать в её пользу: врать мне она не стала ни разу.

— Про врачей знала, — сказала она. — С декабря.

— И что же?

— И считала, что это спасение. — Она положила ладонь на первый лист. — Ники, ты за три месяца похудел так, что я вижу это через комнату. Ты не спишь. Ты ходишь ночью. Я родила пятерых и одного схоронила, я знаю, как выглядит человек, который надорвался, и ты выглядишь именно так. Мне говорили: пусть отдохнёт два месяца, дела поведут при нём. Я думала, что через два месяца ты вернёшься живой.

— А что теперь?

— А теперь я прочла вот это. — Она подвинула вторую бумагу двумя пальцами, брезгливо, как двигают что-то нечистое. — Про твою жену мне не сказали.

— Отчего это важнее прочего?

— Оттого, — сказала мать, — что отдых не требует, чтобы жену увозили за двадцать вёрст в тот же час.

Она помолчала.

— Мне сказали, что тебе надобно отдохнуть. О ней не обмолвились вовсе. Умолчали как раз о том, без чего я бы не согласилась. Теперь я не верю и остальному.

— Не всё, — сказал я. — Начиналось это, вероятно, именно так, как вам сказали. Никто не собирался меня свергать. Просто когда бумага уже написана и подписи собраны, дальше её ведёт не тот, кто её начал, а тот, кому она нужнее.

— Стало быть, Владимир.

— Он самый.

Она сидела очень прямо.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ничего не хочу, — сказал я, и это была правда. — Приказать вам я не могу и просить не стану. Я показал вам три бумаги, вот и всё. Подпишете вы или нет — решать вам, и я приму любое.

Это была единственная возможная тактика с нею, и я знал это с октября: у матери можно выиграть только тогда, когда она решает сама.

Мать смотрела на третий лист.

— Если я не подпишу?

— Тогда у них останется одно заключение против другого и подпись одного великого князя. Этого мало.

— А если подпишу?

— Тогда через сутки распоряжаться будет не Георгий и не совет, а ваш деверь. И вы окажетесь при нём вдовствующей императрицей, которую благодарят за материнскую твёрдость.

Она поставила ладонь на бумагу и долго ничего не говорила.

— Дай мне перо.

Я подал его. Она не стала подписывать в оставленной строке. Она написала поперёк листа, наискось, крупно, и написала так, чтобы всякий, кто возьмёт бумагу в руки, прочёл это первым:

«Согласия не даю; оснований к устранению государя не нахожу. Мария».

И поставила число.

— Теперь ты дашь мне слово, Ники, — сказала она, отдавая перо.

— Слушаю вас, матушка.

— Никакого суда над фамилией. Ни явного, ни под видом тайного дознания. Что бы ты о них ни думал, они твоя кровь, и вся Европа станет смотреть не на их вину, а на ваш семейный позор.

— Даю вам слово.

— И Георгия не тронешь. Он болен, он ничего не решал, и я не позволю, чтобы он умер, думая, будто брат его подозревает.

— Моё письмо уйдёт к нему нынче же, прежде их бумаги.

— А Владимира не унижай перед людьми. Оставь ему имя, округ и возможность явиться ко двору без позора. Он проиграл, и этого довольно. Если ты выставишь его на посмешище, он тебе до могилы не простит. Ты его знаешь.

Я подумал над этим условием.

— С одним условием: во дворце он больше ничем не распоряжается.

— Это справедливо, — сказала мать.

Я достал чистый лист и записал все четыре условия, включая свою оговорку.

Мать наблюдала молча. Потом забрала перо и поправила первое: «следствия над фамилией не производить» переделала в «не производить без моего ведома и письменного решения».

— Отчего? — спросил я.

— Оттого, что ты написал им прощение вперёд, на всё, что они когда-нибудь сделают. Я закрываю нынешнее дело. Больше я им ничего не должна.

— Зачем вообще писать? — прибавила она, отдавая перо. — Я сказала, ты согласился.

— Затем, что через месяц мы оба будем помнить условие выгоднее для себя.

Она посмотрела строго, потом усмехнулась.

— Этому ты у меня научился или против меня?

— И тому и другому.

Мы подписали лист вдвоём и сняли две копии сразу, при обоих. Одна осталась у неё, другая у меня, и на обеих было отмечено, что они равны и что первого экземпляра между ними нет. Переменить условие теперь нельзя было иначе как с подписью другого.

Она встала.

— И вот ещё что, Ники. Я вчера была в зале.

— Я тебя видел.

— Ты сказал глупость про самодержавие, — сказала она. — «Отвечает один человек». Твой отец никогда бы так не сказал: власть не отвечает, власть правит. Но твои земские увезли эту фразу домой, и через месяц её будут повторять в уездах.

Она пошла к дверям и у дверей обернулась:

— Так что, вероятно, глупость была умная. Прощай, мне пора.

Не «до свидания». «Прощай, мне пора» — и «ваше величество» она в тот вечер не сказала ни разу, но и «Ники» сказала только дважды за весь разговор.

* * *

Победоносцев пришёл девятнадцатого, вечером, без вызова.

Он не привёз никаких бумаг, ничего не просил и не стал садиться.

Постоял у стола, посмотрел на лампу.

— Я прочёл газеты, — сказал он. — И прочёл всё, что напечатано, и то, что перепечатано.

Я не отвечал.

— Вы отняли у меня одно, государь. Вы оставили начала неприкосновенными — и я слышал это своими ушами, и слова были мои. — Он снял очки, подержал их и не надел. — Но вы прибавили к ним объяснение, и объяснение это ваше. Теперь всякий будет говорить: самодержавие есть то, при чём один человек за всё отвечает. И спрашивать станут не о власти, а об ответе. С вас — покуда вы живы, а после вас — с вашего сына.

— Разве это дурно?

— Это очень хорошо, покуда государь таков, как вы нынче, — сказал он. — И это гибельно, когда он будет иной. Начала тем и держались, что стояли выше человека. Вы вчера поставили их в зависимость от человека и сделали это одной фразой, за полминуты, и я, признаться, не понял этого в зале и понял только ночью.

Он помолчал.

— Вы сделали вчера много больше, чем сами понимаете. Дай Бог, чтобы вы поняли вовремя.

Возразить было нечего.

Он был прав, как бывал прав всегда, и я не мог ни согласиться, ни отвергнуть.

— Константин Петрович, — сказал я. — Я вас благодарю. За речь и за всё прочее.

— Не за что, государь.

Он поклонился и пошёл к двери, и в дверях остановился на секунду, и мне показалось, что он хочет сказать ещё что-то.

Но так и не сказал.

И это был конец нашего с ним союза, хотя обер-прокурором он оставался ещё долго, и мы виделись еженедельно, и он ни разу больше не привёз мне ни одной написанной им строки.

Дядя Владимир получил в тот же вечер письменное уведомление о новом порядке внутреннего караула — сухое, в четырёх строках, без единого слова о причинах.

Ответа на него не последовало.

Он остался главнокомандующим гвардии и столичного округа, президентом Академии, членом Государственного совета, и на всех приёмах вплоть до Пасхи держался со мною с безукоризненной вежливостью человека, у которого отняли одну вещь и который твёрдо намерен когда-нибудь взять её обратно.

Из тех, кто помельче, никого не судили и не сослали.

Двоих, причастных к подрядам, вывели из хозяйственных должностей по итогам ревизии, и вывели без шума. Остальные отступили сами, как только стало ясно, что врачи разошлись во мнениях, а вдовствующая императрица написала поперёк листа то, что написала.

Доклад я не уничтожил и хранить у себя не стал.

Его вместе с обоими заключениями и всеми приложениями запечатали в отдельное дело дворцовой канцелярии, и на конверте написали, что оно вскрывается не иначе как по письменному распоряжению государя и председателя Государственного совета совместно.

Копии в моём столе не осталось. Я проверил ящик сам, передал ключ Оболенскому и велел внести его в опись дворцовой канцелярии. Если дело когда-нибудь вскроют, на конверте будут две подписи; моей одной для этого больше не хватит.

Двор перемену заметил, и заметил не ту, которую я ждал.

Никто не говорил, что государь кого-то сломал. Говорили другое: что распоряжения его теперь исполняются, что устного приказа во дворце больше не довольно и что беспокоиться о здоровье государя следует не помимо него.

* * *

Девятнадцатого вечером я остался один и стал считать.

Я обещал шестидесяти губерниям и городам казённую помощь училищам, больницам и дорогам; расчёт назначен на пятое июня.

Свешников дал мне грубую прикидку днём. Она была написана его мелким ровным почерком на двух листах, и в конце стояло число.

Тридцать восемь миллионов в год. По самому осторожному счёту, и это только на школы да на лечебное дело, без дорог.

Весь обыкновенный доход казны — около миллиарда с небольшим.

То есть я обещал вчера примерно три с половиной процента всего, что у империи есть.

Витте писал в записке, что казённая продажа питей даст со временем сто миллионов, но со временем — это через три года, а опыт идёт в четырёх губерниях с нынешнего января, и первые деньги от него будут не раньше девяносто шестого.

До пятого июня оставалось четыре месяца с половиной.

Я положил рядом текст вчерашней речи и два листа Свешникова. На полях речи против слов «казённая помощь» написал: «38 000 000 в год. Денег нет». Ниже — фамилию человека, который мог либо найти их, либо доказать, что искать нечего.

«Витте. Понедельник».