Десятого января Победоносцев привёз адреса.

Их накопилось много: с ноября со всей империи шли верноподданнейшие адреса к новому царствованию — от дворянских обществ, от городских дум, от земских собраний, — и все они, по заведённому порядку, сходились сначала в министерство, потом в Синод, а потом уже к государю, в извлечении и с заключением.

Константин Петрович привёз извлечение, заключение и, сверх того, проект.

Он положил папки на стол и сел, и в нём сегодня было больше усталости, чем обыкновенно: ему было под семьдесят, он мёрз в моём кабинете и держал руки одна в другой.

— Ваше величество изволили в октябре поручить мне слово к депутациям. Слово готово вчерне. Но прежде я обязан доложить, на что оно отвечает.

— Докладывайте.

— Адресов подано много, и в большинстве они таковы, какими им следует быть. Радость, верность, скорбь о покойном государе, готовность служить. — Он помолчал. — Но не все.

— Сколько не все?

— Девять губерний, ваше величество. От земских собраний. — Он раскрыл верхнюю папку и не стал в неё смотреть. — Формулы разные, но мысль одна и та же: что между престолом и народом стоит средостение и что надлежит устранить его, дабы голос общества доходил до трона. Иные пишут прямо: о призвании выборных к участию в делах управления.

— И что в этом дурного?

Он оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— То, ваше величество, что это не просьба. Это условие, изложенное языком просьбы. Средостением они называют администрацию, то есть всякую власть, кроме собственной. Голосом общества — себя. А призвание выборных, ежели довести мысль до конца, есть конституция, только слово это в адресе не написано, ибо писать его рано.

Он говорил без всякого раздражения, и в этом была его сила: он никогда не негодовал, он объяснял, и объяснял так спокойно и так последовательно, что человеку, желающему возразить, приходилось сперва признать три его посылки подряд, а после этого возражать было уже нечем.

За три месяца я успел заметить в нём одну особенность, которой не встречал больше ни в ком: он никогда не защищал себя и своё положение. Ему было всё равно, что о нём подумают, останется ли он при должности и как отзовётся о нём завтрашняя газета; он был совершенно и до конца убеждён, что держит рукой единственную дверь, за которой стоит хаос, и что, если он эту дверь отпустит, хаос войдёт не через год и не через десять лет, а немедленно, — и всякое своё слово он говорил, исходя только из этого.

— Ваше величество, я служу сорок лет и повидал многое. Я нимало не думаю, что тверские гласные — злодеи. Я думаю, что они искренни. Но искренность их такова, что через десять лет из неё вырастет требование, а через двадцать — то, чего ни вы, ни я вообразить не пожелаем.

— Ваш совет?

— Отвечать твёрдо. Один раз и так, чтобы более не возвращались. Не бранить, не гневаться — объявить, что начала правления неизменны, а мечтания о призвании выборных суть мечтания напрасные. Сказать это спокойно и раз навсегда.

Я взял верхнюю папку и открыл её.

Внутри лежало извлечение: по три-четыре строки из каждого адреса, отобранные и переписанные хорошим канцелярским почерком.

— Константин Петрович, а полные тексты где?

— В министерстве, ваше величество. Извлечение сделано в облегчение вашего величества.

— Пришлите мне все.

Он посмотрел на меня.

— Их около шестидесяти, ваше величество.

— Тем лучше.

* * *

Привезли их в тот же вечер, двумя ящиками, и я читал три ночи подряд, с одиннадцати до двух, потому что днём читать было решительно некогда, а откладывать я не хотел: до семнадцатого числа оставалась неделя, и это была последняя неделя, в которую я мог что-нибудь переменить в собственном ответе.

Читал я подряд, не выбирая, и первые полтора десятка шли тяжело, потому что писаны были одинаково: сначала о невознаградимой утрате, потом о упованиях, потом о готовности живота своего не щадить. Слог такой, что через страницу теряешь нить и начинаешь скользить глазом.

А потом мне попался тамбовский.

Он был длинный, неуклюжий и составлен явно не литератором, а человеком, привыкшим писать отчёты. После обязательных двух страниц о скорби и уповании там шло вот что.

Что за минувшее трёхлетие в уезде открыто девять школ, из коих две двухклассные, при них состоит одиннадцать учителей и учительниц, и обучается детей обоего пола шестьсот тридцать четыре. Что в двух волостях, где школ не имелось вовсе, ныне обучается сорок один процент мальчиков и девять — девочек, и что последнее число собрание почитает свидетельством не успеха, а нерадения, и намерено его исправить.

Открыто четыре фельдшерских пункта и один врачебный участок, при котором больница на двенадцать кроватей.

В холерный год потеряно двое фельдшеров, умерших при исполнении.

Содержание всего этого стоит земству в год такой-то суммы; сумма собирается с обложения и всякий год не сходится, отчего постройка двух школ отложена на следующее трёхлетие.

Дальше шли просьбы, и было их три.

Первая — о разрешении беспошлинного провоза учебных пособий.

Вторая — о том, чтобы при отводе казённых земель под училища не требовалось прохождения дела чрез четыре инстанции, ибо на сие уходит года полтора, а то и два.

Третья — и тут собрание осмеливалось на большее — чтобы при обсуждении дел, касающихся народного образования и врачебной части, дозволено было выслушивать лиц, сими делами занимающихся.

Дальше стояли подписи. Тридцать одна.

Я прочёл это дважды, потом позвал дежурного и велел подать карту.

Не потому, что не знал, где Тамбовская губерния, а потому, что мне вдруг понадобилось увидеть глазами, что таких мест по стране много и что за каждым из них стоит такое же собрание, такие же тридцать подписей и такой же список из девяти школ и четырёх фельдшерских пунктов.

Земские учреждения заведены в тридцати четырёх губерниях европейской России, и в этих тридцати четырёх губерниях живёт около шестидесяти шести миллионов человек, то есть заметно больше половины всех, кем я, как выяснялось только теперь, управляю; и все эти шестьдесят шесть миллионов уже четвёртое десятилетие живут при устройстве, о котором в моём кабинете никто ни разу при мне не заговорил ни единым словом.

Дальше я стал считать, и считал долго, и Свешникова поднял среди ночи, чему он не удивился ни капли.

— Пётр Иванович, сколько по земской службе людей?

— Точного счёта нет, ваше императорское величество, — ответил он, подумав. — Ни в одном ведомстве такого свода не составляют.

— Прикиньте.

Он попросил бумагу.

Он сел к краю стола, поставил свечу так, чтобы свет падал слева, и стал считать, изредка спрашивая у меня то, чего не знал, и всякий раз оговаривая вслух, что число берёт наименьшее из возможных, дабы не обмануться в свою пользу.

Через двадцать минут вышло следующее. Школ земских по всем губерниям — тысячи; на каждую по учителю, на иную по два. Врачебные участки, больницы, фельдшерские пункты, при них врачи, фельдшера, повивальные бабки. Агрономы. Ветеринары. Статистики — те самые, что в девяносто первом считали, сколько в уезде голодает, и считали, как выяснилось после, вернее казённых сведений.

— Ежели брать всех, кто получает жалованье от земства и работает руками, — сказал Свешников, — то будет, я полагаю, за пятьдесят тысяч человек. А может, и много более: я считаю по тем губерниям, что мне известны, и умножаю, а это счёт грубый.

Пятьдесят тысяч.

Я сидел и смотрел на эту цифру довольно долго, и она была больше, чем всё, что у меня имелось, — больше двора, больше министерств, больше фамилии со всеми её домами и всеми её связями, вместе взятыми.

У меня было четыре министра, которых я не выбирал; двор, который меня не любит; гвардия, которая меня не знает; фамилия, которая готовит бумагу с двумя пустыми строками; и один титулярный советник во втором этаже.

А по стране, никого не спросясь, уже работали пятьдесят тысяч человек. Они строили школы, лечили холеру, считали хлеб, чинили дороги — за жалованье вдвое меньше министерского, в уездах, где половину зимы не проехать. И они не просили у меня власти.

Они просили не мешать.

* * *

Утром двенадцатого Победоносцев приехал снова.

— Ваше величество прочли?

— Прочёл. Все.

— И что же ваше величество полагает?

— Полагаю, что вы правы.

Он поднял брови — он ждал спора.

— Правы в том, — сказал я, — что в девяти адресах речь идёт не о школах. Я их отделил. Там сказано об устранении средостения и о призвании выборных, и вы верно перевели: это условие языком просьбы. Отвечать на это уступкой нельзя, я не стану.

— Ваше величество меня радует.

— Но у меня к вам вопрос, Константин Петрович. Вот тамбовский адрес. — Я положил его перед ним. — Здесь просят о трёх вещах: о беспошлинном провозе пособий, о том, чтобы казённую землю под училище отводили не через четыре присутствия, и о том, чтобы при обсуждении школьных и врачебных дел дозволено было выслушивать людей, которые этим занимаются. Что в этом мечтание?

Он взял, прочёл, вернул.

— Третий пункт, ваше величество.

— Отчего?

— Оттого, что первые два суть дело хозяйственное, а третий — начало представительства. Нынче выслушать при обсуждении школьного дела. Через пять лет — при обсуждении податного. Через десять — всякого. Ваше величество, я не пугаю: я видел, как это растёт, и знаю, что растёт оно именно с малого и всегда с разумного.

Тут он был прав, и прав неприятно, как всегда.

— А если не дозволить?

— Тогда всё останется, как есть, ваше величество.

— Как есть — это школа, ждущая земли полтора года.

Он помолчал.

— Как есть — это порядок, — сказал он. — Он дурен, я не спорю. Он много хуже, чем мог бы быть. Но он держит.

Я ничего ему не ответил.

Когда он уехал, я взял его проект — тот, что он привёз третьего дня вчерне, — и положил на стол. Слева от проекта лёг тверской адрес. Справа — тамбовский.

И стал читать все три подряд, строку за строкой.

Проект был написан превосходно. Он отвечал на тверской адрес весь, от первого слова до последнего: на средостение, на голос общества, на призвание выборных к участию в делах управления. Каждому тверскому обороту в проекте нашлась своя фраза, и находилась она так точно, будто Константин Петрович писал, положив тверской адрес перед собою. Вероятно, так он и писал.

Потом я взял тамбовский.

Девять школ, из них две двухклассные. Одиннадцать учителей. Шестьсот тридцать четыре ребёнка. Сорок один процент мальчиков и девять девочек. Четыре фельдшерских пункта. Больница на двенадцать кроватей. Двое фельдшеров, умерших в холерный год. Три просьбы: пошлина, инстанции, выслушивать сведущих людей.

Я прошёл проект от начала до конца ещё раз, ища хоть одно слово, к которому всё это можно было бы отнести.

Школа не упоминалась ни разу. Больница — ни разу. Учитель, фельдшер, пошлина, отвод земли — ни разу.

На тверской адрес будущая речь отвечала безупречно.

На тамбовский она не отвечала ни единым словом.

А произносить её предстояло семнадцатого числа перед представителями обоих — и не только их двоих, а всех шестидесяти собраний, приславших свои листы с ноября.

Вот тут-то я и увидел то, чего искал третью ночь.

Мне предлагали выбор из двух: отказать всем или уступить всем. И родня ждала того же самого, только с другой стороны: чтобы я семнадцатого при пятистах свидетелях либо испугался и наобещал, либо вспылил и нагрубил. Оба ответа их устраивали. Оба доказывали, что государь не в себе: один — что мягок и податлив, другой — что резок и невоздержан.

Третьего они не ждали.

Потому что третье — это не ответ вовсе. Это сделка, и притом такая, которую нельзя выкрикнуть в зале, но можно предложить: вам — деньги, землю и меньше инстанций; мне — открытые сметы, счёт по школам и врачебной части и право спросить, куда делся рубль. И тем самым — пятьдесят тысяч человек, которым выгодно, чтобы государь сидел на своём месте и держал слово.

Не подданные. Не «мои люди». Пайщики.

Ровно до тех пор, пока я плачу по счетам.

Я взял тетрадь, открыл на чистой странице и записал одну строку — так, чтобы понял её только я:

«Тамбовский. Три пункта. Первые два — сразу. Третий — иначе».

* * *

Ночью мы со Свешниковым разложили все шестьдесят адресов по полу кабинета. Стола не хватило, ковёр пришлось освободить, и Оболенский, заглянувший в двенадцатом часу, обошёл кабинет по стенке.

Разбирали в две стопки, и правило было одно.

— Ежели в адресе просят власти — сюда, — сказал я. — Ежели просят денег, земли, подписи, отмены пошлины или чего угодно, что можно сосчитать в рублях и сроках, — туда. И читать до конца, а не первые две страницы.

Свешников читал вслух, я решал.

Пошло не гладко. В двух адресах хозяйственная просьба была сказана словами о власти: просьбу ускорить отвод земли под училище изложили как «предоставление земским учреждениям права». В третьем, наоборот, требование участия в управлении стояло шестым пунктом после пяти школьных и было написано так скромно, что его легко было не заметить вовсе.

— Такие в какую? — спросил Свешников.

— В обе. Разрежем по пунктам, не по адресам.

К двум часам ночи на ковре лежали две стопки.

В левой было девять адресов — те самые, которых выбрал Победоносцев, и ни одним больше. Тверской лежал сверху.

В правой было пятьдесят один.

Я прошёл вдоль правой стопки от окна к двери. Ни в одном из этих листов не просили ни конституции, ни выборных, ни участия в управлении. В них перечисляли сделанное — школы, больницы, дороги, фельдшеров, — и просили убрать одну пошлину, одну подпись, одну лишнюю инстанцию.

— Пётр Иванович. Сколько человек стоит за левой стопкой?

Он посчитал подписи.

— Двести с чем-то, ваше императорское величество.

— А за правой?

Он подумал дольше.

— Ежели считать тех, кто там служит и работает, — за пятьдесят тысяч. Ежели тех, кого учат и лечат, я и считать не берусь.

Пятьдесят одна папка против девяти. Пятьдесят тысяч человек против двухсот подписей. И речь, готовая ответить двумстам подписям безупречно, а пятидесяти тысячам — никак.

Свешников перевязал стопки бечёвкой и надписал на обёртках: «о власти» и «о хозяйстве». Левую я велел отнести в шкаф, правую оставил у себя на столе, и она пролежала там до семнадцатого.

Вечером, впрочем, я посчитал ещё одно, и это был самый неприятный счёт за всю неделю.

Всё, что я задумал, стоило денег. Беспошлинный провоз пособий — мелочь, её можно дать хоть завтра. Сокращение инстанций при отводе земли — тоже мелочь, тут нужна не казна, а бумага. А вот пособие земствам на школы и врачебную часть, без которого весь мой обмен превращался в пустую любезность, — это были миллионы, и не один.

Денег таких у меня не было.

Витте обещал сто миллионов от казённой продажи питей, но обещал не сегодня: закон вышел прошлым годом, а торговать по-новому начнут опытом, в четырёх губерниях, с нынешнего января. Первые настоящие деньги придут через год, а верные — через три.

То есть у меня на руках был превосходный товар, за который я собирался расплатиться из будущего.

Ровно то самое, за что я в декабре сам же выговаривал Витте.

Я записал и это — второй строкой, ниже первой, и подчеркнул дважды: «Чем платить?»

Ответа у меня не было.

* * *

Вечером Свешников принёс папку с адресами обратно.

— Ваше императорское величество, тут на одном помета, я не знал, снимать ли.

— Покажите.

Тамбовский. На поле, против третьего пункта — того самого, о выслушивании сведущих лиц, — карандашом, мелким и очень разборчивым почерком, было написано:

«Оставить без ответа».

Почерк Победоносцева я к тому времени знал: он правил мне бумаги с ноября.

— Пётр Иванович, а на прочих есть пометы?

— На восьми, ваше императорское величество. На тех самых девяти без одного.

— А на девятом?

Свешников перевернул лист.

На тверском, самом смелом из всех, помета была другая, и написана она была не карандашом, а чернилами, и не на поле, а внизу, под подписями:

«Сие прочесть государю целиком».

Я долго на неё смотрел.

Он хотел, чтобы я это прочёл. Он вёз мне извлечение, отговаривал от полных текстов, называл их мечтаниями — и при этом сам, своей рукой, ещё до меня пометил самый дерзкий адрес к прочтению целиком.

Он не боялся, что я прочту. Он боялся, что я прочту не то.

Ему нужно было, чтобы государь увидел своими глазами, куда всё идёт, — и после этого сказал «нет» сам, а не с чужих слов.

Значит, речь, которую он мне везёт семнадцатого, написана человеком, уверенным, что я скажу его словами.

И до семнадцатого оставалось пять дней.