Четырнадцатого декабря пришла копия из Бузулукского уезда. Составлена она была девятого числа, через шесть дней после моей телеграммы.

Взыскание приостановлено, торги, назначенные на девятое, отменены, одиннадцать лошадей оставлены во дворах; за исполнение отвечал директор департамента Бельский. Я велел отписать ему: «Получено. Благодарю. Продолжайте».

От распоряжения до уездной бумаги прошло две недели; ещё пять дней понадобилось, чтобы копия легла мне на стол. Скорость была плохая — и первая, которую я мог измерить.

Отчёт по ревизии подрядов лёг ко мне на стол. Он весил фунта три, и это оказалось первым достоверным сведением, которое я из него извлёк. Переплёт коленкоровый, оглавление на две страницы, ведомости приложены отдельной тетрадью, всё перенумеровано.

Через два часа от восьми недель ревизии у меня осталось одно число: сорок одна тысяча рублей неправильных платежей. Итоги сходились, объяснения были приложены, виновные названы. Отчёт был честный — в том смысле, в каком честна витрина.

Ревизия перерыла три года по всему министерству двора и удельному ведомству и вынула примерно четверть того, что я сам насчитал по трём папкам за один вечер в Ливадии.

Я перечитал ведомости с карандашом и понял, что упёрся не в чужую хитрость, а в собственное невежество. Сорок тысяч на содержание зданий — много это или мало? Триста двадцать по случайным расходам — обычно или странно? Числа лежали передо мной мёртвые, потому что мне не с чем было их сравнивать.

Спросить было не у кого. Всякий, кто понимал эти бумаги, служил в одном из ведомств, которые я собирался проверять. Витте прислал бы человека, но просить его о втором одолжении на второй неделе нашего знакомства мне не хотелось.

Я вызвал чиновника и спросил, кто складывал числа.

— Свод составляли ревизоры, ваше величество. Расчётные ведомости по их требованию передали в Департамент окладных сборов Министерства финансов: там служат люди, привычные к таким сводкам.

— Кто именно считал?

Чиновник посмотрел на меня с недоумением — не с испугом, а как смотрят, когда вопрос не имеет смысла.

— Не могу знать, ваше величество.

— Где помещается департамент?

Он назвал здание.

Я взял отчёт.

— Подать карету.

Он не понял, и мне пришлось повторить.

* * *

Государь не ездит по канцеляриям. Это не запрещено — просто не приходит никому в голову. Ехать было недолго, но предупредить успели. Когда я вошёл в здание министерства, впереди уже бежали — торопливо и негромко, из комнаты в комнату. К третьей двери коридор опустел, а те, кого убрать не успели, стояли вдоль стен с такими лицами, будто рухнул потолок.

Департамент окладных сборов занимал нижний этаж.

Там было холоднее, чем наверху, пахло чернилами, сургучом и мокрым сукном, стояли в два ряда конторки, а между ними — печь, у которой сушились чьи-то валенки. Тридцать лет назад тут разделили один департамент на два, отдали одному прямые подати, другому косвенные, и с тех пор, судя по всему, ничего не меняли, кроме людей.

Все встали разом, с грохотом отодвигаемых стульев.

— Кто вёл расчётную часть по ревизии подрядов двора?

Тишина была такая, что стало слышно, как в печи потрескивает.

Потом из третьего ряда вышел человек и остановился, прижимая к груди обеими руками папку.

Ему было лет за сорок. Сутулый, узкий в плечах, вицмундир вытертый на локтях до блеска, пальцы в чернилах — не в пятне, а в чернилах, как бывают у человека, который пишет весь день и уже не оттирает. Очки в железной оправе, и дужка справа примотана к оправе тонкой проволокой.

— Титулярный советник Свешников, ваше императорское величество.

Голос у него сел на середине фамилии.

— Как вас по имени-отчеству?

— Пётр Иванович, ваше императорское величество, осмелюсь доложить.

— Пётр Иванович, я к вам по делу. Где вы работаете?

Он показал глазами на конторку в третьем ряду.

Я подошёл и сел на его место, что было, кажется, самым страшным из всего, что я мог сделать. Стул был жёсткий, с продавленной подушкой, конторка стояла у самого прохода, и с неё был виден кусок улицы через полуподвальное окно: ноги идущих и снег.

Сесть ему было некуда, потому что на своём стуле сидел я, и он остался стоять.

— Пётр Иванович, — сказал я. — Расскажите мне, чем вы занимаетесь.

Дальше минут пять было мучительно, и мучительно именно потому, что он старался.

Он докладывал — стоя, вполоборота, глядя на угол конторки, и всё, что он произносил, состояло из «имею честь», «изволите видеть» и «согласно установленному порядку», то есть из оборотов, за которыми в этих стенах прячутся не от лени, а от страха сказать лишнее человеку, который вправе тебя погубить одним словом. Живого слова в этом не находилось вовсе, и по всему выходило, что так мы простоим до вечера и разойдёмся, ничего не узнав друг о друге.

— Пётр Иванович. Я вас ни в чём не виню и никуда не собираюсь переводить. Я просто хочу понять одну вещь и не могу. Скажите: вот эта ваша ведомость, которую вы сейчас держите. Что в ней?

Он опустил глаза на папку.

— Недоимка по окладным сборам, ваше императорское величество. По четырём губерниям, за третью треть года.

— Много ли выходит?

И тут случилось.

Он поправил очки — тем движением, каким поправляют их, чтобы посмотреть в бумагу, — и сказал совершенно другим голосом:

— Это как посмотреть. По ведомости — миллион двести. А если поделить на плательщиков, то выйдет по рублю с копейками на душу, и вот тут уже начинается разница.

— Какая разница?

— Государь, рубль с души — это два пуда ржи, ежели считать по нынешним нашим ценам, а они по губерниям расходятся, и я всегда беру ту, по какой в уезде покупали осенью. — Он сказал это просто, как говорят о вещи, известной всякому. — В губернии, где урожай был, два пуда — это неделя, и человек их отдаст не поморщившись. В губернии, где не было, это месяц, а случается, что и корова со двора. Сумма в ведомости стоит одна и та же, а взыскание выходит совсем разное, и по бумаге этого не увидишь никак.

Я молчал.

— У меня, изволите видеть, всякий раз три столбца, — продолжал он, и голос у него делался всё живее, а сам он начал слегка покачиваться с носка на пятку. — Первый — что причитается. Второй — что взято. Третий я веду для себя.

— Покажите мне эту тетрадь.

Он показал.

Это была толстая тетрадь в четвертушку листа, исписанная таким мелким и ровным почерком, что страница казалась серой, и без единой помарки на всём протяжении; на каждую губернию в ней приходилось по развороту, и развороты эти были расчерчены от руки, но с такой точностью, будто печатались.

Слева, на левой половине, стояли рубли, слово в слово. Справа шло то, что он называл переводом: пуды ржи на душу, число дворов, у которых за недоимку описали скотину, и, последним столбцом, число дворов, у которых после описи уплата прекратилась вовсе и уже не возобновлялась.

— Вот тут, — он ткнул чернильным пальцем, — тысяча восемьсот дворов описано. А вот тут, через год: из них семьсот перестали платить совсем. Их и описывать больше нечего.

— То есть взыскание съело плательщика.

— Съело, государь. — Он сказал это без всякой жалобы, как сообщают температуру воды. — Оно всегда съедает, если недоимка больше годового оклада. Это можно наперёд считать.

Я сидел на его стуле, в холодном полуподвале, где пахло сургучом и сохнущими валенками, и слушал сутулого человека с чернильными пальцами, который двенадцать лет вёл никем не спрошенную тетрадь, — и впервые за два месяца, прошедшие с двадцатого октября, понимал то, о чём при мне говорили.

Не «улавливал общий смысл». Понимал.

— Пётр Иванович. Умеете так со всяким счётом?

— Со всяким, где есть числа, ваше императорское величество.

Я положил на конторку принесённый отчёт по ревизии.

— Тогда переведите мне вот это.

* * *

Он взял его двумя руками, как берут горячее.

Прочёл оглавление. Перелистнул к ведомостям. Полистал назад. Всё это заняло минуты четыре, и все четыре минуты в департаменте никто не дышал.

Потом он сказал:

— Ваше императорское величество, тут не сорок одна тысяча.

— А сколько?

— Не знаю. Много.

— Почему не знаете?

— Потому что оно разнесено. — Он положил отчёт на конторку и стал показывать, водя пальцем, и голос у него опять переменился, сделался быстрым и деловым. — Извольте видеть. Один подряд, а платежи по нему — вот, вот и вот: по содержанию зданий, по случайным расходам и по особым надобностям. Три статьи, три ведомости, три разных итога. По каждой в отдельности сумма обыкновенная. Сложить их вместе никто не обязан, потому что они по разным книгам.

— И как вы увидели, что это один подряд?

— По датам, — сказал он. — Числа стоят рядом. Двадцать второе, двадцать второе и двадцать третье. Так не бывает, чтобы три разных дела платили в три дня по трём статьям в одну и ту же фирму.

— Фирма одна?

— Одна, государь. Только в двух местах она названа полностью, а в третьем сокращённо, и потому в свод попала как две разные.

Он перевернул страницу.

— И вот ещё. Часть проведена расходом прошлого года. Задним числом, по остаткам ассигнования. Это законно, ваше императорское величество, тем и хорошо: ревизия за три года смотрит подряды нынешние, а этот платёж лежит в закрытом году, куда она не заглядывает.

— Много так проведено?

— Не считал. Сейчас скажу приблизительно.

Он сел бы, если б было куда, и потому просто наклонился над конторкой, придвинул чистый лист, и я увидел, как он считает: без арифмометра, без бумажных столбиков, — почти в уме, только помечая узловые числа.

Минуты три.

— Тысяч триста, — сказал он наконец. — Может, триста двадцать. Врать не хочу, точно скажу за два дня.

Триста двадцать тысяч рублей.

Годовое жалованье тысячи трёхсот земских учителей. Или, если считать по его способу, — рожь. Много ржи.

— Пётр Иванович, — сказал я, — вы понимаете, кого вы сейчас назвали?

Вот тут он побелел.

Он молча смотрел на отчёт, и я видел, как до него доходит то, до чего он не додумывался, покуда считал: что фирма, которую платили трижды в три дня по трём статьям, подряжалась не у постороннего человека, что бумаги эти шли через министерство двора и что на них стоят подписи, разбирать которые ему до сегодняшнего дня не приходилось.

— Ваше императорское величество, — выговорил он, и опять тем, первым голосом, — я не смел бы никого обвинять. Я только числа сложил.

— Вы их и сложили. Обвинять буду я.

Он держался за край конторки.

— Пётр Иванович, слушайте меня внимательно. С завтрашнего дня вы служите при моей канцелярии. Дело у вас будет то же самое: переводить мне числа. Жалованье вам положат сверх нынешнего вдвое, но не в этом дело. Дело в том, что с завтрашнего дня вы человек не департамента, а мой, и всякий, кому вы понадобитесь, будет иметь дело со мной.

— Государь…

— Чином я вас не жалую, — сказал я. — Чин вас сейчас не защитит, а под руку подставит. Защитит другое: то, что все будут знать, чей вы.

Он молчал долго.

— Дозвольте спросить, ваше императорское величество.

— Спрашивайте.

— Мне доводить нынешнюю ведомость? По четырём губерниям. Там за третью треть недосчитано, и, ежели я брошу, начнёт другой человек, а он третьего столбца не ведёт.

Я посмотрел на него.

Ему только что предложили выход из полуподвала, двойное жалованье и защиту государя, и он потратил своё единственное разрешение спросить — на то, чтобы дописать ведомость.

— Доводите, — сказал я.

В свой кабинет я вернулся один.

На другое утро Свешникову отвели во втором этаже стол у окна — не конторку в проходе, а стол, и стул с целой подушкой, и место, куда падает свет.

* * *

Дальше всё пошло быстро и почти без меня.

Двадцатого декабря Свешников представил счёт: не приблизительный, а точный, на четырёх листах, с датами, номерами и указанием книг и статей. Триста восемнадцать тысяч с копейками, семнадцать платежей, четыре статьи, одна фирма.

Двадцать первого я подписал всё, что он представил.

Полетели трое: чиновник хозяйственной части, подписывавший распоряжения, и двое из тех, кто визировал; всех троих отдали под следствие, и это было первое за много лет следствие по делам двора, которого не остановили на второй неделе. Мятлев, уволенный ещё в Ливадии, пошёл по этому же делу четвёртым.

Ревизия, назначенная в октябре, наконец дала то, ради чего затевалась.

И не дала при этом главного.

Ни одна из семнадцати бумаг не говорила о том, кем рекомендована фирма и кто велел платить ей трижды в три дня. Подписи стояли чиновничьи. Сорок седьмой счёт — тот, с которого я начал в Ливадии, — в дело не вошёл вовсе: описи, в которой он значился, по-прежнему не существовало, а моя собственноручная копия доказывала только то, что я умею переписывать.

Я держал в руках цепочку, у которой был хвост и не было головы.

А двадцать второго утром Свешников пришёл ко мне сам, без вызова, и остановился в дверях, не переступая порога.

— Ваше императорское величество. Я вчера ходил за вещами.

— И что?

— Стол мой вскрыт. — Он говорил спокойно, но пальцы у него ходили. — Замок не сломан, отперт. Бумаги казённые все на месте, до листочка. А тетрадь моя, черновая, где я считал по вашему делу, — той нет.

— Что взяли?

Он помолчал.

— Пропали выписки: по каким книгам и статьям я смотрел и в каком порядке. По ним видно не то, что я нашёл, а каким путём шёл.

Доказательства вору были не нужны: они уже лежали у меня и пошли в следствие. Он забрал путь — книги, статьи и признаки, по которым Свешников дошёл до суммы. В следующий раз платежи можно будет развести иначе, разбить на другие статьи, назвать фирму третьим сокращением.

Имя ему, впрочем, выдала не тетрадь. Имя выдал я сам, когда при всём департаменте сел за стол Свешникова, заставил его разобрать отчёт и увёл к себе. Я нашёл нужного человека — и в ту же минуту показал всем, кого именно нашёл.

— Пётр Иванович, домой сегодня не ходите. Поживёте покамест здесь, при канцелярии. Комнату отведут.

— Помилуйте, государь, у меня жена и дочери.

— Значит, привезут и жену с дочерьми.

Он всё ещё стоял у двери, и я понимал, что предлагаю защитить не то. Человека можно поселить рядом с караулом; способ, который существует только в его голове и одной украденной тетради, караул не убережёт.

— Завтра запишете не суммы, а действия. Куда посмотрели сначала, почему перешли к другой книге, по какому признаку узнали в сокращённом названии ту же фирму. Потом передадите весь способ двум писарям из разных отделений — каждому по отдельности. Ни один не должен видеть расчёта другого, пока оба не закончат.

Он испугался по-новому — не за себя, а за способ.

— Ваше императорское величество, если он разойдётся…

— Он уже разошёлся. Тетрадь у того, кто её взял.

Кража не уничтожила тайну, а передала её в одну сторону. Теперь способ знали двое, и второй был не на моей стороне.

— Пётр Иванович. Если через год без вас никто не сумеет повторить этот счёт, значит, я вас не возвысил. Я сделал вас новым Мятлевым, только честным.

Через сутки два писаря разошлись на тридцати семи тысячах: один потерял платёж, проведённый закрытым годом, другой дважды сложил одну и ту же фирму под полным и сокращённым названием. Свешников не стал их поправлять — только отметил красными чернилами место каждой ошибки и приписал, каким признаком её ловят. С третьего раза оба независимо вышли на триста восемнадцать тысяч, с той же разницей в копейках, что и он.

Я вызвал дежурного и велел отвести Свешниковым две комнаты над канцелярией, а за семьёй послать закрытый экипаж. Через час по коридору пронесли потёртый дорожный сундук; ещё через десять минут — коробку с детскими башмаками и клетку, накрытую платком. На двери прибили белую карточку: «Титулярный советник П. И. Свешников».

До вчерашнего дня его защищало отсутствие имени на любой двери. Теперь имя висело в трёх шагах от моей канцелярии, чёрными буквами на белом картоне.