Моё лето – вечное, поэтому даты у спуска в подвал нет, но Ира-то ждёт. Выжидает, я бы сказала. После нашего однодневного путешествия в лагерь так вообще – она сорвалась с катушек. Она не задаёт вопрос когда? вслух – нет. Просто при любом удобном случае (то есть каждый вечер) она шевелит губами:

Ссыкло…

Ты что-то сказала?

Да нет, это я так…

Я-то всё понимаю, хотя делаю вид, что не понимаю. Ничего нового, всё как обычно.

Сначала на нашем посёлке все жили в общежитиях или бараках. Потом начали строить многоквартирные дома и школы. Их возводила специальная заводская строительная бригада. Когда рабочих не хватало, к ним отправляли сборщиков, инженеров и упаковщиков из других цехов. В первую очередь в квартиры селили по блату или начальников. Наверное, очень обидно – строить чужой дом, когда у тебя нет своего и ты живёшь в общежитии.

Наш кирпичный дом улучшенной планировки построили девятнадцать лет назад. Бабушка получила в нём трёхкомнатную квартиру. Как начальница отдела кадров, туда она поселила дедушку.

Бабушка говорит, что перед тем, как получить эту квартиру, она, во-первых, отработала на заводе, во-вторых, они пожили как скворцы под крышей вчетвером в двухкомнатной хрущёвке. Получается, что под крышей, как и в подвале, жить не очень хорошо. Но если ты живёшь, допустим, на пятом этаже, тебя за это не будут обзывать Карлсоном. Карлсон – это даже не обзывательство. А вот если ты живёшь в подвале – ты Бомж Толян.

Когда живёшь в подвале, тебе нужно выбраться из нижнего мира, но даже когда ты выходишь – ты всё равно один. Никто не позовёт в гости – ты житель тёмного подземелья. Когда люди видят таких, как Толян, сторонятся, как будто бездомность – заразная, хуже гриппа, ветрянки, желтухи и краснухи вместе взятых. Я болела желтухой и ветрянкой одновременно, ничего в этом страшного нет – меня просто закрыли на месяц в палате, а бабушке разрешили жить со мной. В целом карантин от домашнего ареста из‑за тройки по математике не сильно отличается.

Подвал бабушки Зои и дедушки Владика из Ростова – это память дома*. Подвал дома номер три – это место, о котором точно никто не хочет помнить, а если там и хранятся вещи, то только те, которые больше не нужны. Анатолия, например, предали забвению – засунули в самый дальний подвальный угол, стёрли его имя, а взамен дали новое – Бомж Толян.

Наш подвал разделён на две части. Я никогда не видела, как там всё устроено, и не понимаю, зачем делить подвал. Как будто там кто-то будет жить и этому кому-то нужна своя комната. Иногда я смотрю в жёлтое окошечко подвала – кто-то зачем-то там включает лампочки. В части, где живёт Толян, свет нужен, это понятно, но в той, где никто не живёт, – зачем? Ещё страннее, что из нашего подъезда лампочки воруют, а из подвала – нет. Возможно, не я одна боюсь спускаться в подвал. Просто других ссыклом никто называть не будет.

За преступлением всегда следует наказание. Наказание может случиться не сразу, но когда-нибудь уж точно. Я, например, верю, что за все мои грехи меня рано или поздно ждёт расплата. Конечно же, грешить от этого я не перестаю, просто каждый раз во время своего очередного вранья бабушке или маме я думаю: ну всё, в аду для меня греют местечко.

Последнее время я часто думаю про ад, мне кажется, он похож на подвал нашего дома. Там одиноко и нечем дышать от тепла и влаги. Никто не хочет оказаться в аду, точно так же никто не хочет оказаться в подвале. С другой стороны, подвал, как и ад, – вещи неотвратимые. Мёртвые грешники попадают в ад, живые могут легко очутиться в подвале. Никто бы не желал рая, если бы не было ада, никто бы не желал дома, не существуй бездомье.

Мой прижизненный ад складывается из:

1. Нестандартных задач по математике, над которыми я плачу от бессилия, а дедушка, когда пытается мне их объяснить, краснеет и орёт:

Как ты не понимаешь! Включи мозги!

2. Варёной помидоры в борще, которая плавает красной медузой, толкаясь о стенки тарелки

3. Профилактики по телевизору

4. Походов в школьный туалет-ручеёк

5. Тёртых яблок, которые любит есть баба Нюра

6. Разговоров с мамой про переходный возраст:

У Светкиной дочки месячные уже начались, а ей тоже двенадцать!

7. И, самое главное, необходимости ходить на Зелёный ко второй бабушке.

Бабушка мне ничего плохого не сделала, как и я ей. Я знаю, что она меня любит, как может, а я её люблю, как могу. Наверное, если бы они с дедушкой жили не так далеко от дома, я бы визиты к ним не воспринимала как расплату за грехи и любви во мне было бы больше. Может быть, не читай они мне нотаций о том, что жить с бабушкой недопустимо и я должна вернуться к маме, я бы с большей радостью к ним бегала. Всё-таки сложно добровольно ходить туда, где тебя постоянно попрекают колбасой. Честное слово, вторая бабушка так и говорит:

Ты у свёкров живёшь, потому что они тебе копчёную колбасу покупают!

Я, конечно, колбасу люблю, но слова эти – ложь. Просто, когда я удаляюсь от своей бабушки, я чувствую, что дедова рыбацкая леска, соединяющая моё сердце с бабушкиным, натягивается сильно-сильно, вот-вот лопнет. Натяжение не зависит от расстояния, я могу уйти к маме, а чувствовать, как будто удалилась от дома на сто тысяч километров, хотя она живёт в семи минутах ходьбы. А могу поехать с классом в саратовский ТЮЗ на «Маленькую Бабу-ягу», а лесочка размотается как будто из бесконечной катушки. Вот такая у меня физика.

Ночёвка на Зелёном – что-то вроде доказательства, что хорошая внучка любит вторую бабушку. Но ведь, чтобы вторая бабушка знала, что я её люблю, не обязательно оставаться. На самом деле я думаю, что никто из взрослых просто не хочет забирать меня с Зелёного, им всем лень тащиться в такую даль.

Когда у меня есть силы спорить и сопротивляться походу на Зелёный, я говорю маме, которая приходит к бабушке, чтобы отвести меня ко второй бабушке:

А давай, если ты меня догонишь на улице, то я пойду к бабушке, а если не догонишь – не пойду!

Мама никогда не соглашается, дует губы и говорит:

Хватит придуриваться!

Зелёный – отдельный посёлок на окраине нашего посёлка. Дом второй бабушки стоит на самом краю Зелёного. Это как матрёшка в матрёшке. Если идти через сады, железную дорогу, частный сектор, весь Зелёный, попадёшь к пятиэтажке второй бабушки. Через дорогу от бабушкиного дома уже не Зелёный, а военная часть, которую видно с балкона пятого этажа.

Заборы – странная штука. Их строят по двум причинам: чтобы защитить от посторонних глаз то, что за ними находится, или защитить внешний мир от того, что находится внутри. Но стоит только подняться выше забора, например, на балкон пятого этажа, – совсем не сложно увидеть всё то, что должно быть скрыто. Я люблю стоять на балконе, когда бабушка разрешает на него выйти, и смотреть, как солдаты разгружают вагоны или маршируют туда-сюда. То есть, получается, кто-то хотел, чтобы никто не видел, что же там такого делают зелёные человечки, но я всё вижу, от меня ни один секрет не скроешь.

Забор не работает и с другой стороны. Он должен защищать Зелёный от солдат, но они то и дело выбираются из части, чтобы шататься по улице Щорса или, как говорит мой дед, водить обезьяну. Солдаты эти должны нас защищать, так говорят и в школе, и по телевизору. А на деле их все боятся, потому что они покупают водку в кооперативном магазине на первом этаже дома второй бабушки, напиваются и хулиганят.

Когда я прихожу на Зелёный, обязательно происходят две вещи: ванная с хвойным порошком перед сном и обсуждение наследства, которое бабушка распределила ещё сто лет назад.

Горячая вода размягчает кожу, запах хвои впитывается в меня, выдавливая запах моего настоящего дома, пар жжётся, на лбу проступают капельки пота. Я сижу в жёлтой воде и думаю, что хуже этого может быть только горчичный порошок, который мне насыпают в носки после того, как я парю ноги во время простуды.

После бабушка даёт мне махровый халат, который пахнет шкафом, и говорит:

Пора ложиться спать!

Ночь пугает меня темнотой. Рядом с моей бабушкой темнота страшит не сильно, без неё – до слёз. Вторая бабушка стелет мне перину в отдельной комнате, угол которой сдался чёрной плесени. Это она заколдовала квартиру. Я боюсь, что эта чернота в ночи залезет глубоко-глубоко в меня. Я и так не самый лучший на свете человек, а плесень сделает меня ещё ужаснее.

Перед сном я прошу вторую бабушку разрешить мне потрогать её украшения в шкатулке. Блестящее золото пахнет кремом «Балет» вперемешку с терпкими духами. Я рассматриваю каждую серёжку, катаю её между кончиками пальцев. Бабушка говорит, что, когда она умрёт, все серьги достанутся поровну: мне, моей двоюродной сестре и моему брату. Я говорю, что если золото можно обменять на её бессмертие, то я никогда-никогда в жизни не притронусь ни к одному золотому украшению. Хотя одни из серёг с розовыми камнями я бы с радостью забрала себе прямо сейчас.

Иногда компанию у второй бабушки мне составляет брат, а с июня по сентябрь – двоюродная сестра, которую родители привозят отогреваться с Севера, где они служат в воинской части. Но брат и сестра не спасают меня от страха и одиночества, наоборот – рядом с двоюродной сестрой я ощущаю себя как сорняк на грядке с клубникой.

Сейчас лето, а значит, двоюродная сестра тоже у второй бабушки. Она высокая и худая, её руки кажутся мне слишком длинными, локти слишком острыми, волосы слишком густыми. Её глаза – орехового цвета. Она очень похожа на мою маму, только выше её раза в два. Я же на свою маму, кажется, вообще не похожа. Ну, может быть, только носом – он торчит вверх. Между мамой и двоюродной сестрой, которую ещё, как назло, зовут так же, как меня, существует особая леска – правда, она тоньше, чем дедушкина, я её чувствую и завидую сразу им обеим.

Если солдаты из части не сбегали и если мы идём гулять втроём, вторая бабушка готова отпустить нас куда угодно. Двоюродная сестра старше меня на пять лет, а брата, выходит, вообще на десять. Она уже взрослая и, если что, решит наши уличные проблемы. Но никаких проблем на Зелёном быть не может, потому что там никто не хочет с нами гулять. Мы для местных – чужаки, люди с большой земли, а двоюродная сестра так вообще с Севера. Поэтому единственное наше развлечение – ходить в поля и набивать сумку початками кукурузы.

Мы ходим по кромке кукурузного моря и никогда не заходим вглубь. Однажды брат находит лягушку, сжимает её в руках и носится с криками:

Поцелуй для твоего принца!

Потом мы набиваем сумки кукурузой и идём купаться в пруд. Так проходят летние дни на Зелёном. Ничего особенного в них не случается, просто душно, жарко и мокро.

Мы никогда не берём больше, чем можем съесть. Воровство для еды – не воровство. Мои подружки по настоящему двору – других правил. Ира и Маринка бегают за кукурузой, чтобы сначала её сварить, а потом продать на вечернем базаре. Конечно, я никогда с ними не хожу торговать. Бабушка говорит:

Ещё чего, подумают, что мы бедные!

Бедность – главный порок. Мы никогда не делаем на праздники салат из крабовых палочек, никогда не покупаем колбасный сыр или ливерную колбасу, мне нельзя меняться одеждой с подругами и, тем более, ночевать у них. Всё это, по мнению моей бабушки, – признак бедноты, нищеты, оборванства.

Когда я возвращаюсь домой из зелёной ссылки, Ира и Маринка выглядят грустными. Я спрашиваю:

Что случилось?

Они говорят:

Кое-что ужасное!

Ира выставляет руку перед Маринкой и, захлёбываясь, говорит:

Прикинь, мы пришли на поле и начали рвать кукурузу, как откуда-то изнутри вышел пацан и как закричит: «Воруете, да?». Мы чуть в штаны от страха не наложили, но сказали, что мы ничего не воруем. Этот придурок посмотрел на нас и сказал, чтобы мы ему пакеты отдали, потому что он внук сторожа и, если что, у него есть ружьё, которым он расстреляет наши жопы. Мы отдали пакеты и убежали. Не надо было, конечно. Это до меня уже сейчас дошло, что поле только по ночам охраняют. И вот мы сейчас на базар пошли посмотреть, какие там жвачки сегодня бабки продают, а за одним из прилавков знаешь, кто стоит? Внук сторожа! И продаёт нашу кукурузу! Жопошник!

Я прищуриваюсь и качаю головой. Ира и Маринка думают, что это я так выражаю им сочувствие и поддержку. Но я изо всех сил напрягаю челюсти, кусаю щёку до железного вкуса, терплю, лишь бы не вылетело:

Так вам и надо… за всё!

Когда мы играем в прятки, наш кон находится напротив палисадника около моего подъезда – это торец бойлерной части. Стена исписана всякими словами типа: «Катюха, ты супер», «Козёл», «Мясик – отстой, Заводская – сила». От некоторых фраз остаются обрывки и отдельные буквы, например: «отстой», «сила», «завод», «юха».

Неизменный и переходящий по наследству от одних детей к другим – алтарь пряток. Каждую весну, после великого таяния снегов, на старом месте мы чертим новый круг, а в центре пишем слово «Кон». Если бы я верила в уличную магию, я бы считала, что каждая ладонь, которая хлопает по шершавому бетону, каждый выкрик «Стуки, я за себя», или «Чур не вада» – оставляют энергетический след. С самого первого поколения детей, выросших в нашем дворе, копится энергия хлопков и выкриков. И в один прекрасный день её сила станет такой мощной, что она откроет портал в другое измерение. Хотя… Я скорее поверю в другое. Однажды от шлепка очередной ладони стена бойлера рухнет, и все мы провалимся в подвал, что в моём понимании равно аду.

Для меня прятки – возможность просто посидеть в кустах, размышляя о своём. Моё укромное место – куст сирени за домом. Вообще-то за дом мне убегать нельзя, но куст сирени растёт прямо под нашим балконом. То есть я просто сижу с обратной стороны квартиры и всё – никакого криминала. Вада никогда за дом не ходит, максимум – до угла, а там обязательно кто-то, вжавшись в стену, стоит. Иногда соседка с фиолетовыми волосами с первого этажа развешивает бельё и, когда видит, что в ограждение её балкона вжимается ребёнок, громко кричит:

Только не ссы мне тут!

Как назло это, конечно, совпадает с тем самым моментом, когда вада выискивает свою жертву. А когда жертва обнаруживается, остаётся делов-то – просто быстрее добежать до кона и стукнуть в центр белого круга со словами Стуки-стуки.

Мне из моего сиреневого укрытия всё слышно, поэтому я иногда просто сижу в кустах и жду, когда вада устанет искать. Тогда я просто бегу к кону и кричу:

Стуки, я за себя!

Про мой куст никто не знает, потому что я про него никому не рассказываю. Меня, правда, никто и не спрашивает. Один раз Ира сказала, что я не прячусь, а просто бегу в Мага́зин за булочкой с подвидом, быстро запихиваю её в себя, а потом бегу к кону. Это чистое враньё, потому что бегаю я не так быстро, чтобы успеть до Мага́зина, там съесть булку и вернуться назад. Но всем так нравится Ирина версия, что они всегда над ней смеются, будто первый раз про булку слышат.

Куст растёт, прямо там, где стоит стена, разделяющая подвал. Я думаю, что будет неплохо заглянуть в одно окошко, прикинуть, с какой стороны подвала лучше в него зайти. Страшно, конечно, но что поделать. Ира же не сказала, что я должна зайти именно с той стороны, с которой в подвал спускается Бомж Толян. Мой гениальный план рождается внезапно, как и любые другие идеи в моей голове. Вот я ни о чём не думала, а вот мне уже хочется прочитать все умные мысли великих людей античности, сплести бисерного крокодильчика или съесть беляш. Так и с моим гениальным планом: спуститься в подвал можно с любой стороны. То есть я спущусь в пустую часть подвала и из неё загляну в Толянову комнату, скажу ему Здрасьте! – и быстро убегу.

Я сижу в кустах и рассуждаю. У меня есть выбор: сидеть в сиреневом кусту и ждать, пока прятки закончатся, а в окошко заглянуть в другой раз или выйти из укрытия, не боясь быть рассекреченной, и посмотреть в это окно.

Выражение сложный выбор – полная лажа, выбор не может быть простым, даже дети это знают. Чтобы ты ни выбрала, что-то другое ведь останется невыбранным. И сразу же понятно, жалеть о своём решении или нет!

Я вот один раз думала, что делать: сразу потратить тридцать рублей, которые бабушка дала мне на неделю, когда ложилась на операцию, или разделить их если не на семь дней, то хотя бы на четыре. Но потом я пошла на базар и увидела там маленький синий лаковый рюкзак. Он как настоящий, только такого размера, чтобы носить в нём ключи. Точно такой же у Иры – она кладёт в него ключи, надевает на шею и машет головой так, чтобы рюкзачок мотался вокруг шеи. В общем, отличное орудие в драке. Я стою на рынке и не знаю, что ждёт меня впереди, поэтому решаю купить рюкзак за десять рублей, а остальные деньги оставить на потом. Но когда я покупаю рюкзачок, продавщица говорит:

Смотри, какие я резиночки привезла из Москвы, пушистые. А заколки в виде бабочек не хочешь? Переливаются! У тебя такие красивые волосы!

Вот так и получается, что выбираю я потратить ещё десять рублей – итого двадцать. С десяткой далеко не уедешь, поэтому на неё я покупаю мороженое и сок с трубочкой. Жалкие пять рублей сдачи одной бумажкой я кладу в рюкзачок.

Вот и с поглядеть в окошко подвала так же. Пожертвовать кустом сирени или подготовиться к спуску в подвал? Я решаю действовать – вылезаю из своего куста. И, упираясь руками в колени, заглядываю в окошко не-Толяновской части подвала.

А там на стенах ровными рядами висят белые мешки – в таких мы покупаем на зиму сахар и муку…

Вот ты и попалась!

Я поворачиваюсь и прижимаю указательный палец к губам, второй рукой зову Иру к себе. Ира закатывает глаза, но подходит. Мы вместе заглядываем в окошечко, а потом одновременно поворачиваемся друг к другу. Ирины, как говорит бабушка, поросячьи глазки становятся ещё темнее, чем обычно. Я не знаю, что думает Ира, но я понимаю: новости она, может, и не смотрит, но слышит, что говорят взрослые. Нас хотят взорвать, уничтожить, разнести в щепки, выбить фундамент из-под ног!

Я смотрю на Иру, Ира смотрит на меня – от гляделок нас отрывает Баба Нюра, которая кричит из её натёртого до блеска окошка с антикомариной сеткой:

Анука, раз уж ты там, нарви мне лопухов!

Я кричу (хотя зачем я кричу, ведь она хорошо меня слышит – я же стою под её окошком), что обязательно нарву. А потом уже тихо-тихо добавляю:

Блин, теперь влетит от бабушки…

В этот момент Ира толкает меня в плечо и кричит:

Нашла!

И убегает – от меня, моего сиреневого куста, наших подвальных окон и опасности, которая кроется за ними.

Я знаю, что Ира умеет молчать только о своих секретах, до сохранности чужих тайн ей нет дела. Поэтому, как только она подбегает к кону, она орёт:

Анькин дом взлетит на воздух!

Мне кажется, в её голосе есть какое-то счастье и восторг. Хотя я бы на её месте так не радовалась. Она же смотрела «Крепкий орешек», а значит, Ира хоть как-то должна понимать: если наш дом взлетит на воздух, её дом снесёт взрывной волной. Может быть, не весь, но Ирин последний подъезд – точно. Но расстраивать её я не буду, пусть будет сюрприз.

Что мы знаем о соседях? Бабушка думает – вообще всё. Она говорит:

Да я всех насквозь вижу!

Я бы на её месте не была так уверена, ведь когда ко мне в гости пришла одноклассница Катька Лущина и стащила мою куклу Шелли, бабушка не просканировала её злонамерения. С другой стороны, по телефону бабушка может определить, что именно выпил мой папа и сколько. Но как ни крути, не получается, что бабушка всевидящая.

Лично я знаю всех соседей из нашего подъезда, из второго – Маринку и Лену из Саратова. Точнее, я знаю почти всех, кто живёт в нашем доме. Точнее, я знаю, как выглядят, где работают, с кем живут те, кто живёт в нашем доме. Но кто они такие и можно ли им доверять – здесь не уверена. С другой стороны, можно ли доверять Маринке или Лене – я тоже не знаю.

Что соседи знают про меня? Я думаю, что они думают, что знают про меня всё: я живу с бабушкой, но они скорее знают мою бабушку, а я так, вкладыш от батончика «Рот-Фронт». Они, например, не знают, что дома у меня лежит блокнот с замочком. Они не знают, что уже год я пишу в него стихи и посвящаю их своему возлюбленному Кириллу, и, конечно, они не знают, где я храню ключ. То есть в их доме живёт поэтесса, фантазёрка, а может быть, даже писательница, но никто и не догадывается.

Так вот, если на самом деле я не знаю, кто такие мои соседи, а соседи не знают, кто такая я – значит: во-первых, мы все под подозрением; во-вторых, нельзя рассказывать взрослым про мешки, подвешенные с не-Толяновой стороны подвала.

Когда бабушка узнает, что у нас в подвале бандитский притон, что она сделает? Прежде чем позвонить в милицию, она будет кричать и ругаться. Первая в очереди на раздачу – я, ведь за дом мне ходить нельзя, совать свой нос в подвальные дела – тем более. Лучше разузнать всё самой, проследить за этими негодяями, а потом уже решить, что делать. Тем более, мешками увешана только половина половины подвала. Вывод: у меня есть время.

Я буду действовать так, как поступил бы Эраст Петрович Фандорин – нужно оглядеться по сторонам и всё хорошенько расследовать. Маскироваться я не буду, у меня есть только мой клоунский грим. Точнее, грим этот не клоунский – это чемоданчик детской косметики с тенями и липкими румянами, который мне подарила мама на Новый год. Краситься просто так – отстой, поэтому я нашла ему лучшее применение – делаю себе клоунский макияж и внушаю брату, что это я не я, а клоун! Он в это верит и выдаёт мне все секреты.

Страшные тайны! Например, как Иван получил двойку за поведение, очень боялся рассердить родителей, ведь они запретят ему играть на папином рабочем компьютере в «Аладдина». Поэтому Иван решил спрятать дневник под ковром, а чтобы никто дневник не нашёл – прибить ковёр гвоздями к полу! Идеальное преступление, если бы не одно но!

Каждый преступник думает:

1. он умнее всех

2. его никто никогда не раскроет

И первый, и второй пункты – туфта! Ни один преступник, даже Иван, не учитывает какую-то деталь или случайное совпадение. На этом строится весь уголовный розыск – это мне так папа говорит. Странно, что он не рассказывает это своему сыну!

Так как Ивана никогда не заставляют убираться (он же мальчик!), Иван не знает, что раз в неделю мама пылесосит не только ковёр, но и под ним. Всегда, при любых обстоятельствах, в любых комнатах. Так, как говорит дедушка, его афера и погорела, а я даже не успела применить к нему шантаж.

Но мешки со взрывчаткой – это тебе не дневник под прибитым к полу ковром. Всё серьёзнее. Учитывали ли террористы, что до конца лета я обязана спуститься в подвал и поэтому рассекречу их план? Маскироваться я точно не могу: в клоунском гриме и дедовом сером халате я выгляжу экстравагантно. Водить за нос брата – это одно, но хождение по улице с размалёванным лицом обречёт меня на прозвище похуже, чем Черножопая или Япошка-в-жопе-пряник.

Сидеть без дела, зная, какие тёмные дела творятся в нашем подвале, я не могу. Фандорин множество раз рисковал собственной жизнью, однажды – своей любовью. Кирилла звать на помощь бесполезно. Точнее, пока я буду его уговаривать, наш дом взлетит на воздух – и я, скорее всего, вместе с ним. Поэтому я тоже рискну жизнью, пожалуй, потому что я не ссыкло. Ира смеётся над моим желанием вывести этих террористов на чистую воду. Она говорит:

Слушай, можешь не стараться, мы всё равно не верим. Ведь к Бомжу Толяну ты так и не спустилась. А лето-то заканчивается…

Она не понимает: не будет подвала – не будет моего дома, не будет бабушки, не будет меня. Это только в Якутии из‑за мерзлоты, говорит бабушка, дома стоят на сваях. У нас мерзлоты нет, поэтому сваи не нужны. Я бы с ней поспорила: у нас минус тридцать каждую зиму, в лисьей шапке ничего не слышно и потеет шея, но домов на сваях у нас всё равно нет. Поэтому подвал – основа всего. Чтобы построить дом, нужно вырыть котлован – основу основ.

Мне, конечно, Ире ответить нечего, да и она не поймёт. Но факт остаётся фактом: Толян никуда не денется, наш подвал – его дом. Кстати, учитывая, что подвал – основа основ, то Толян, выходит, тоже основа. Да, минус первый этаж – не его дом, он его просто взял и занял. Но если подумать, у Маринки тоже нет дома, у неё квартира съёмная. Бабушка говорит, что они живут на таких же птичьих правах, что и те, кто живёт в подвале.

Я наблюдаю за подвалом дважды в день. Каждое утро, перед тем как зайти за Маринкой или просто начать, как говорит дедушка, водить обезьяну, – и каждый вечер, когда мы играем в прятки. Там не перестаёт гореть свет, но никогда никого не бывает. Мешков становится больше, но ими увешана ещё не вся половина. Время есть. Каждую ночь я даю себе обещание: не поворачиваться к ковру лицом, только спиной. Если повернуться к стене с ковром – я ничего не смогу изменить, наш дом взорвётся. Точнее – его взорвут. Я засыпаю на правом боку, уткнувшись в бабушкину спину, и повторяю начало и конец молитвы – единственные позывные сигналы к Богу, которые я знаю. Сначала я говорю: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… А потом сразу: Да не введи нас в искушение и избавь нас от лукавого, Аминь. Возможно, Бог меня слышит: в одну из ночей мне снится тёмный угол квартиры второй бабушки, он светился золотым ровным светом, плесень исчезла, а на её месте появился Иисус, который подмигнул мне и сказал:

Всех спас и тебя спасу!

Теперь прятки – моя любимая вечерняя игра. Чем чаще я стучу ладонью о кон, тем чаще я бегаю за дом наблюдать за окошком. Вечером я могу заглядывать в подвал и со стороны своего подъезда, но делать так – значит получать смешки от Иры и Маринки. Хорошо, что Лену гулять с нами выпускают не каждый вечер, а скоро она вообще уедет в свой Саратов – на один ядовитый писк меньше. Вот поэтому я и бегаю за дом, там тихо, можно посидеть в сиреневом кусту и потом сколько влезет наблюдать за окошком. Быть вадой мне теперь даже нравится. Можно ходить за дом и делать вид, что ищешь кого-то, а на самом деле инспектировать территорию и собирать улики. Я запоминаю, на сколько мешков растёт опасность, а когда прихожу домой, записываю всё в свой красивый блокнот со стихами.

Не хочется, конечно, портить стихи этими подсчётами, но блокнот – единственное место, которое в моём доме закрывается на ключ.

Когда я подбегаю к своему кусту, я вижу в окошке бабу Нюру. Она подмигивает мне и просит нарвать лопухов, которые она прикладывает к ногам, чтобы те не болели. На третий день моего расследования она кричит через сетку от комаров:

Анука, ты чего всё в подвал глядишь? Там раздают, что ли, чего? Может, и мне надо?

Я отвечаю, что мне просто интересно, и убегаю, чтобы она не успела крикнуть про лопухи.

Если у меня будет по-настоящему только своя комната, которая закрывается на ключ, я сделаю из неё Музей Всех Вещей. Ариэль собирала коллекцию из мира людей и складывала в свою подводную пещеру вилки, часы, очки, подсвечники, заводные статуэтки и другие сокровища. Я, в отличие от Русалочки, уже человек, мне не нужно мечтать о ногах и отвлекаться на принцев. Просто мне очень хочется петь, если не как Ариэль, то хотя бы как Алсу.

Когда я попросила бабушку записать меня в хор, она воспользовалась связями, то есть сходила на пятый этаж к Тамаре Леопольдовне Лимоновской и попросила взять меня к ней в ученицы. Всё бы ничего, только Тамара Леопольдовна не учительница пения, она преподаёт игру на фортепиано, а пение так – дополнительная нагрузка. Я эту Тамару Леопольдовну очень боялась и боюсь до сих пор. Дедушка про неё всё время говорит, что она не женщина, а чёрт в юбке:

Она Лимоновского до белого каления довела, на цепь мужика посадила! Теперь и нам своим пианином жизни не даёт! Пальцами своими брынчит по клавишам что не зря! Чтоб ей крышка на пальцы грохнулась, прости, Господи!

Я бабушке сказала, что только петь хочу, а играть на пианино и учить ноты как-то не очень. Бабушка ответила, что Алсу училась в музыкальной школе, поэтому и поёт хорошо, а если я хочу петь, как она, то нотная грамота не помешает. Но бабушке я говорю, что так-то папа Алсу владеет нефтяным заводом, а учится она в Англии. Мой же папа владеет только мастерством прикола, и учусь я в школе на посёлке Приволжский. Бабушка на это выдаёт:

Ну, Фёдоровская порода, что с тебя, барана, взять!

Когда мы приходим к Тамаре Леопольдовне, как она сказала, на прослушивание, я всё время осматриваюсь по сторонам и пытаюсь найти следы мужа в её доме. Всё интереснее, чем пялиться на этот гроб на колёсиках, до которого мне вообще-то до лампочки. И это, кстати, по мне видно.

Тамара Леопольдовна, в свою очередь, сразу поняла, что её огромной любви к сольфеджио должно хватить на нас двоих. Естественно, ей это не понравилось, но бабушке обычно никто не отказывает. Ну, если только дедушка, да и он потом берёт свои слова обратно и делает так, как хочет командирша. Поэтому моя пианиномучительница согласилась взять меня в ученицы. Они договорились с бабушкой, что с 1 сентября меня зачислят в музыкальную школу, и я буду учиться нотной грамоте и, так уж и быть, ходить на хор. Это было год назад. Осенью я пошла сразу в две школы: свою обычную, как обычно, и в музыкалку – по блату. Больше всего я ждала, конечно, хора. И вот мы пришли в концертный зал, всех начали распределять – кто альт, кто тенор, кто сопрано. Тамара Леопольдовна, которая сидела за пианино в чёрном костюме и размалёванная фиолетовыми тенями, не сказала, какой у меня голос. Я решила уточнить, а она ответила:

Анечка, не мешай искусству случиться, лучше стой за пианино и молчи.

Так вот Тамара Леопольдовна лишила меня голоса – прямо как Урсула Русалочку. А я лишила её покоя, потому что каждое занятие на хоре и сольфеджио, каждое занятие у неё дома я делала то, что у меня получается лучше всего – всё по-своему. Если нужно было молчать, я разговаривала, если нельзя было смотреть на пальцы, когда играешь по нотам, я не отрывала взгляда от клавиш. Однажды Тамара Леопольдовна ударила меня по рукам, а я взяла и что есть силы ударила её по рукам в ответ. Тогда она схватила меня за плечо, завизжала, выволокла из своей квартиры и спустила на четвёртый этаж. Когда бабушка открыла ей дверь, она завизжала ещё громче:

Если вы завтра не заберёте документы из музыкальной школы, я отчислю её с позором!

Знала, конечно, на что давить. Позора в нашей семье не смогли бы вынести точно.

Самый лучший пример Музея Всех Вещей, который я когда-либо видела, – подвал однорукого дедушки Владика в Ростове. Кроме подвала с раскладушкой и железной дорогой у дедушки Владика есть ещё свой кабинет, а в кабинете – шкаф. И то и другое закрывается на ключ, мне о таком можно только мечтать, потому что в нашем доме даже не во всех комнатах есть двери, не то что замки. В шкафу на полках стоят какие-то невообразимые вещи, например, статуэтка Девы Марии, которая светится зелёным в темноте. А ещё в кабинете живёт попугай Гога, которого дедушка выпускает из клетки. Но Гога не летает по квартире, он садится дедушке Владику на голову и сидит там до тех пор, пока тот его не отправит обратно. У меня, конечно, нет своего подвала, свой подвал в нашем доме есть только у Толяна, да и то условно. Своей-своей комнаты у меня тоже нет, потому по ночам я делю комнату с бабушкой. Своего шкафа у меня тоже нет, точнее, он есть, но я знаю, что бабушка не прочь провести в нём ревизию и найти мой блокнот со стихами и дневник с секретами. Бабушка Зоя, бабушкина сестра и жена дедушки Владика, вот никогда не проводит ревизию в его Музее Всех Вещей. Ему можно держать там что угодно:

1. Солдатиков их сына дяди Фёдора

2. Фосфорную Деву Марию

3. Старый синий пластиковый бубен с медными монетками

4. Пальчиковых куколок: медведя, царя, царицу и шута

5. Синюю, красную, жёлтую и зелёную железные машинки, которые заводятся ключиками

6. Пупсов с выпавшими волосами

7. Коллекцию спичечных коробков с советскими картинками

8. Разноцветные марки стопочкой: с птицами, городами, картинами знаменитых художников

9. Сахарные пакеты из кафе

10. Банки из-под кофе и печенья, в которых он хранит шурупчики, гвозди, гайки и другие полезные вещи

11. Железных механических куриц, которые клюют стол, если их завести

12. Морские камушки

Он же как ребёнок, что с него взять, говорит бабушка Зоя. Моя бабушка тоже так говорит про моего отца, её сына. Но в отличие от моей бабушки, в голосе которой я слышу осуждение, бабушка Зоя говорит с лёгкостью, как будто даже немного гордится тем, что у её мужа есть свой шкаф с Мадоннами и заводными курицами. Бабушка моя говорит, что дедушка Владик такой странный, потому что он католик. Она злится на него, потому что он увёл Зою в свою веру, а ещё она злится на него, потому что он вегетарианец и латыш. То есть с какой стороны ни посмотри, он не такой, как мы. Ну, не такой, как бабушка, точно.

Бабушка говорит, что они едят суп без мяса, потому что они нищие, а не потому, что им нравится вода с фасолью и ботвой. Но для меня этот суп, как и полки с сокровищами деда Владика, как и его подвал с детской железной дорогой, – целое состояние, которое он скопил за семьдесят один год своей жизни.

Сейчас в моём Музее Всех Вещей не так много экспонатов (коллекция бегемотов на каникулах из Kinder Surprise, журнал «Все звёзды», кусочки янтаря, бабушкины красные лаки для ногтей, дедушкины фигурки из оленьего рога, которые он привёз из Якутии, окаменелость, которую я нашла на берегу Волги, кукла по имени Барбузюка, весы для пороха – мы с дедом им заправляем патроны для охоты на уток, железнодорожный гвоздь, бархатный медвежонок с руками-прищепками, лунный камень от маминой подвески и музыкальная открытка от Кирилла), но у меня, как ни крути, впереди пятьдесят девять лет. Моя американская подруга по переписке Бренна Анатоне прислала мне из Америки фиолетовый пластиковый конверт с конфетами: Bounty, Snickers, разноцветные Skittles. Это всё продаётся у нас в магазине, ну, кроме арахисовой пасты, но это всё американское, а значит, как говорит бабушка, не пальцем деланное. Чтобы конфеты не испортились, мы кладём их в морозилку, бабушка разрешает брать не больше одной в день. Фиолетовый конверт, на котором нарисованы печенья с шоколадными кусочками сверху, я прячу в ящик письменного стола к остальным посланиям от Бренны.

Каждый раз, когда мне приходит письмо, я рассказываю о нём во дворе, чтобы быть не просто Аней, а Аней с заграничными друзьями. Девочки не верят, что у меня в Америке могут быть друзья, и просят вынести письма во двор и показать разноцветные конверты, открытки с Винни-Пухом, наклейки с Микки Маусом из Диснейленда. Я никогда не соглашаюсь, никогда ничего не показываю.

Когда Ира или Маринка приходят ко мне домой, я боюсь, что они будут трогать мои экспонаты своими недомытыми руками, я боюсь, что они украдут мои сокровища. Каждый раз я придумываю новые небылицы, типа, что бабушка положила в стол деньги, закрыла его на ключ и забрала ключ с собой на работу. Маринка говорит:

А вот Ксюша из первого подъезда свой розовый тамагочи во двор выносит и всем даёт его потрогать!

На что я отвечаю, что у Ксюши папа гаишник. Во-первых, если кто-то украдёт у Ксюши игрушку, у него будут проблемы в милиции, а во-вторых, папе Ксюши будет лень искать преступника – он же такой толстый, легче просто купить дочери новый тамагочи, денег со взяток у него навалом. Маринка фыркает, а я думаю, что даже если бы я решила продавать билеты в Музей Всех Вещей, всем людям посёлка, а особенно Маринке вход туда был бы строго воспрещён.

У нас с бабушкой есть летняя традиция – по пятницам я прихожу к ней на работу. В обеденный перерыв мы идём на базар, и она покупает мне киндер или что-то вкусное: черешню, персики, булочки с маком или воздушную конфету «Винни-Пух». Пятница – наш с ней день, так повелось ещё с тех пор, когда я ходила в садик. Только когда я была маленькая, всю пятницу я проводила у неё на заводе: нажимала на кнопку вызова секретарши Лены, каталась на турникетах проходной, бегала по отделу кадров и собирала конфеты от бабушкиных подчинённых. Однажды я зашла за бабушкой на завод, и мы пошли за булочкой, а в итоге купили мне юбку с запахом – чёрную и в подсолнухах. Теперь меня это всё не интересует: с утра до обеда по телеку «Симпсоны», «Беверли-Хиллз, 90210» и другие передачи.

Сегодня пятница, и я иду за бабушкой. По пути на базар бабушка спрашивает, читала ли я что-то из списка книг на лето, вещего Олега, например. Я говорю, что читала, а сама за спиной скрещиваю указательный и средний пальцы. За чтение вещего Олега я получаю варёную кукурузу и пять рублей на мороженое и лимонад, которые смогу купить вечером. Мы приходим к подъезду и перед тем, как подняться на наш этаж, стучим Бабе Нюре, чтобы забрать газеты. Баба Нюра долго не открывает, как будто у неё не однокомнатная квартира, а дворец со ста дверьми, и, чтобы открыть нам, ей нужно пройти сто километров. Ждать бабу Нюру скучно, забираю у бабушки пакет и бегу наверх разбирать продукты. Хорошо, что на обед сегодня не борщ, а щавелевый суп. Не пятница – а именины сердца.

Вечером, как обычно, я отпрашиваюсь в Мага́зин, чтобы потратить свои пять рублей. А когда возвращаюсь, вижу, как к нашему дому подъезжает патрульная машина. Может быть, всё-таки нашего подъездного наркомана Илью наконец-то арестуют и мне не придётся со скоростью света пробегать третий этаж?

У белой «Нивы» уже крутится Маринка. Но она говорит, что близко к машине подходить нельзя, потому что в ней возят трупы, а это значит, что там живут духи умерших от рук преступников. Эти души только и ждут, чтобы забрать наши тела и устроить переселение душ.

Может ли это быть правдой? Если это правда, значит, мой папа против своей воли уже обменялся с кем-то душой. Ведь он работает криминалистом и каждое дежурство ездит на места преступлений – даже на трупы. Если в папе не его душа, то это многое объясняет. Мой папа постоянно прикалывается и уходит в запой, потому что в нём чужая душа! Я решаю, что после того, как все эти подвальные дела закончатся, я начну новое расследование – операцию SOS.

От мыслей о спасении души меня отвлекает ужасное зрелище. Из первого подъезда выходит моя бабушка, за ней идёт наша фиолетовая соседка с первого этажа. Неужели они с бабушкой в сговоре? Что случилось? Что могло пойти не так? Я кричу:

Бабуль!

Бабушка поворачивается и говорит:

Иди домой, там дед! Я скоро!

И садится на переднее сиденье «Нивы». Милиционер провожает фиолетовую к заднему сиденью, а фиолетовая почему-то по сторонам не смотрит, только себе под ноги. Когда милиционер садится за руль, я в слезах мчу домой.

Дед в зале, включил «Роковые яйца» на ОРТ – фильм, над названием которого я смеюсь громче грома, когда изучаю программу на неделю и выделяю то, что буду смотреть. Программу передач я, конечно, знаю наизусть, но проверить, на месте ли «Беверли-Хиллз, 90210», никогда не помешает.

Перед дедом, как обычно, стоит табуретка, на ней – блюдце с котлетой, зелёным луком, чёрным хлебом и бутылка пива «Волжанин». Я сажусь рядом и уже не плачу – рыдаю. Дед не выносит слёз – моих точно. Он говорит:

Зайчуха, кто тебя обидел?! Соберись!

И протягивает мне кусочек котлеты на хлебе. Я говорю, что видела, как нашу бабушку забрала милиция. Дед подмигивает мне и говорит:

Так может, это самое, мы от неё отдохнём тут, а? Как на курорте! На рыбалку хочешь завтра, а потом за грибами?

Я возвращаю ему котлетный бутерброд и говорю, что от предателей подачек не беру. Дедушка отвечает:

Молодец, с железкой растёшь – наша школа!

Очень жаль, что контору фиолетовой спалила не я. Фиолетовая незаконно сдала в аренду половину подвала грибным фермерам. Они принесли в подвал мешки с шелухой от семечек, подвесили их к потолку и собирались выращивать на них вешенки. Раскрыла аферу Баба Нюра. Она заметила, что в подвал постоянно ходят какие-то мужики и несут туда какие-то мешки. Как настоящая агентка под прикрытием, она сразу рассказала об этом куда следует. То есть моей бабушке, а она уже позвонила в милицию и попросила проверить обстановку.

Пока милиция ехала, бабушка пошла к подвалу и там встретила фиолетовую соседку с первого этажа. Бабушка спросила её, замечала ли та что-то необычное. Соседка, как неопытная преступница, замялась. Бабушка её просканировала своим рентген-взглядом и сказала:

Врёшь, да?!

Соседка начала говорить, что не врёт, чем сдала себя, как говорит дед, с потрохами! Так что к приезду милиции у бабушки на руках уже было чистосердечное признание.

Это мне всё бабушка рассказала, когда пришла домой, а потом она повернулась ко мне, подмигнула так же хитро, как дед, и выдала:

Всё тайное всегда становится явным! Если Бог и отворачивается, то всегда есть тот, кто присмотрит. У нас это Баба Нюра, мы с ней как у Христа за пазухой, да простит Господь наши души грешные за такое сравнение.

У меня четыре самых любимых месяца, ни больше ни меньше.

Март. Потому что 31 марта у меня день рождения, а это значит, что можно готовиться к самому большому празднику в жизни, загадывать, какой салат бабушка приготовит на торжество, заказывать подарки, наряжаться. Ещё в конце марта почти весь снег тает, мы наконец-то переводим часы – день становится длиннее, темнота колючей зимы отступает. В конце марта всегда каникулы, как будто их придумали специально для меня в подарок на день рождения.

Декабрь. Потому что 31 декабря – Новый год. Это значит, что Дед Мороз принесёт нам с братом огромный картонный дом, внутри которого будет сто килограммов конфет, не меньше. Каждой конфеты – по две штуки, чтобы мы с Иваном высыпали эти роскошества на красный ковёр и сидели делили конфеты. Кроме конфет, Дед Мороз, конечно, приносит подарки. Он идёт по списку из моего письма, но всегда добавляет что-то ещё, от себя. Например, в позапрошлом году я просила Lego, а он ещё положил под ёлку: деревянный конструктор, из которого можно собрать бабочку, картину по номерам с масляными красками и набор сказок про принцесс с картонными фигурками. Бабушка, конечно, последнему подарку вообще была не рада, потому что ей все праздники пришлось смотреть представления про Золушку, Принцессу на Горошине и Белоснежку.

Ира и Маринка говорят, что никакого Деда Мороза не существует, что это всё бабушка меня балует. Ну конечно-конечно, просто к ним Дед Мороз не захаживает, потому что они ему никогда не пишут письма. Я ещё ни одного года не пропустила с тех пор, как научилась писать. Да и бабушка всегда говорит, что дураков слушать – себя не уважать, а чудеса случаются только с теми, кто в них верит.

Январь. Каникулы, а ещё на каждое Рождество уже бабушка, не Дед Мороз, дарит мне и брату троллей с разноцветными волосами. Это наша с ней традиция. В моей коллекции уже есть Пляжный Тролль, Тролль Львёнок, Тролль Художник, а у Ивана – Тролль Котёнок, Тролль Ниндзя и какой-то Тролль с голой попой. Ещё 22 января родилась моя бабушка. Бабушкин праздник мы делим на двоих. На работе ей дарят корзины цветов и коробки конфет, потом за ней заезжает дед и они привозят всё домой – наша квартира превращается в оранжерею и магазин конфет одновременно. В выходные к нам приезжают гости из Саратова: бабушкина дочь, её муж и их дети. Приходят мои мама и папа, брат, вторые бабушка и дедушка, бывает, заглянет бабушкина подруга, которая живёт в центре Энгельса.

Я обязательно наряжаюсь, из кухни обязательно приносят большой стол. Я непременно сижу справа от бабушки, и, само-собой, после горячего и перед тем, как на стол поставят фарфоровый электрический самовар, я встану на стул и буду для всех читать стихотворение – своё или из сборника «Песнь любви», зависит от настроения. Например, в том году я написала «Когда придёт любовь» и рассказала его на дне рождения.

В этом я выучила «Таиах» Максимилиана Волошина:

И после того, как я слезла со стула, папа пошутил, что не зря всё-таки называет меня царевной Будур.

Август. Я не сразу поняла, что же такого волшебного в этом августе, до меня, бывает, долго доходит – это правда. Но если я что-то понимаю, я делаю это полностью – то есть я понимаю всё. Август – это самая вкусная конфета. Если бы лето было набором из трёх коробок конфет, всё самое лучшее – с орехами, зефиром, молочным шоколадом – всё это лежало бы в августе. Август – это арбузы, дыни, кукуруза, тёмные ночи, полные звёзд, неуловимое предчувствие, что вот-вот случится какое-то волшебство. Август – это как ночь накануне дня рождения и Нового года одновременно, только она длится не один день, а тридцать один!

В августе, кстати, ещё грибы растут – это тоже, как по мне, большое волшебство. Найти гриб – это как будто в новогоднем выпуске «Поля Чудес» Якубович из сотен тысяч писем вытягивает твоё письмо с желанием.

Грибы хорошо собирать в лесу или на волжских островах, недалеко от лодочной базы, где дед хранит наш катер. У деда есть машина и есть катер. Всем своим машинам он придумывал имена. Зелёный «Запорожец» был Кузнечик, фиолетовая пятёрка – Синенькая (в честь баклажанов), а сейчас у деда кремовая Муся. Но катер вот вообще никак не зовут, он просто катер.

Дед говорит, что пора нам ехать разметить камыши для будущей охоты на уток. Это очень ответственное занятие, абы кого на него дед не позовёт. Сначала я смотрю, как дед чистит своё двуствольное ружьё, которое его отец привёз с войны как трофей. На нём есть гравировка двух уток, которые взлетают с воды. Помогаю деду заряжать патроны: наблюдаю, как на весах он отмеряет порох и дробь, как нарезает пыжи, как топит воск, чтобы залить им готовый патрон. Я подаю ему сначала использованные гильзы, чтобы он выбил из них капсюли, а потом войлочные пыжи. Получается у нас с дедом патронный конвейер. Я, конечно, не поддерживаю охоту и не ем уток, которых дед приносит домой уже два года, но помогать деду – это вообще другое. Дед, конечно, сам как порох: стоит только искорке возмущения попасть в его сердце, как он взрывается:

Ну тупые! Какой же ты козлина! Придурок! Дебил! Сукин сын!

Но на меня дедушка никогда не кричит. Бабушка говорит, что это только потому, что он считает меня умнее других и видит во мне какую-то перспективу. Как ни крути, за такое отношение и в утку один разок стрельнуть не грех.

Утром, пока я ещё сплю, дедушка готовит нам колбасные бутерброды, заваривает в красном термосе с розовой розой чёрный чай с сахаром и складывает наш обед в пластиковую корзину. Когда просыпаюсь, он жарит яичницу с помидорами и кричит:

Зайчуха, кушать подано!

После завтрака мы выходим из дома и идём в гараж за машиной. Меня дедушка всегда сажает вперёд и говорит, что у меня ответственное задание – следить за провизией и быть штурманом. Мы выдвигаемся на лодочную базу «Буревестник». Я открываю окно машины и подставляю лицо ветру, дед сосредоточенно смотрит вперёд и крепко держит руль. Он никогда не слушает музыку за рулём, не включает радио – ничего не должно отвлекать его от дороги. Когда какая-то машина обгоняет нас на трассе, дед, конечно же, кричит:

Чтоб тебя черти драли, рожа ты недомытая!

А потом кивает в мою сторону и говорит:

Купят права – посмотри на них, безобразничают!

Я смеюсь над недомытой рожей и думаю, что могу использовать её в битве дворовых обзывательств.

На лодочной базе мы сначала заходим в домик сторожа. Сторож перекрикивает телевизор своим «Здорово, Сергеич!», а дедушка ему отвечает «Здорофчики».

Маршрут от домика сторожа до катера – это самый опасный участок пути. Катер подвешен над водой на тросах. Чтобы добраться до него и спустить на Волгу, нужно пройти по железным мосткам. Мостки похожи на позвоночник какого-нибудь саблезубого тигра, чей скелет стоит в краеведческом музее. Я боюсь высоты, боюсь упасть в воду, но больше всего я боюсь, что дедушка увидит мой страх и разочаруется во мне – что он больше не позовёт меня с собой ни в гараж, ни на базу, ни на разметку камышей для охоты. Я делаю вид, что мне вообще не страшно, и иду, стараясь не смотреть под ноги. Дед же как специально:

Зайчуха, смотри, внизу головастики плавают, смотри – толстолобики, смотри, водорослей сколько!

Он всему этому удивляется так, будто видит в первый раз, как будто он не живёт на этом свете целых шестьдесят три года. Когда я смотрю на дедушкино лицо, мне кажется, что в каждой его морщинке спрятано какое-то воспоминание о том, что его восхищает. Чтобы не улетели, сверху воспоминания запечатаны вечным загаром – зимой от зимней рыбалки, летом от поездок на катере, снова рыбалки, а потом охоты.

В конце мостков дед останавливается и уступает мне дорогу:

Только после дам!

Я перешагиваю пропасть между железным мостком и катером. Дед спускает меня на воду, запрыгивает в катер сам, открепляет тросы, заливает в мотор бензин, дёргает за верёвочку, мотор гудит – мы медленно, кормой отходим от пирса.