Когда я слышу слово «четверг», мне хочется назвать его четве́риком, потому что так его называет бабушка Нюра, моя соседка с первого этажа.

Бабушка Нюра круглая, она похожа на неваляшку – всегда в платке, красном платье, не ходит, а переваливается мягко-мягко с боку на бок.

Бабушка Нюра – главная агентка моей бабушки. Окна её однокомнатной квартиры выходят на хоккейную коробку за домом. Бегать в коробке мне, конечно же, строжайше запрещено.

Там стекло, трава по пояс, пыль, клещи!

Вообще, несмотря на то что баба Нюра сдаёт меня, как говорит дед, с потрохами, я её уважаю. Она моя первая подруга, после моей бабушки, конечно. Когда я родилась, баба Нюра уже была старая, уже не работала на почте и уже нюхала табак. У неё всегда был платок, кружевная белая скатерть на круглом столе, пирамидка из подушек на кровати и разноцветные сладкие камушки в прозрачной вазочке. Она живёт так, будто всё знает, но никому ничего не рассказывает (кроме как про меня моей бабушке). Она всё видела, везде была, на своих ногах носила поселковую пыль, выжила в войну, родила детей, похоронила мужа, купила цветной телевизор, ничего никогда не боялась.

Если бабушка Нюра на лавочке у подъезда – можно улизнуть в коробку, если на лавочке бабы Нюры нет, то идти за дом опасно. Бабушка Нюра любит смотреть в окно, меня она точно заметит и на следующий день, когда моя бабушка будет забирать у неё газеты, оставленные для нас почтальоном, бабушка Нюра ей всё выложит как на духу.

На самом деле коробка интересует меня меньше всего, а вот большое дерево за ней – просто нет сил как! Мы зовём его Утконосом, потому что одна из широких веток, отходящих от ствола, похожа на утиный клюв. Сидеть на Утконосе – это как будто быть победительницей по жизни, это как будто забраться на самую высокую точку в мире и смотреть на всех сверху. Сидеть на Утконосе может только та, кто умеет лазать по деревьям, и с ней никто не может сравниться. Ну, это чисто моё мнение.

Когда сидеть на Утконосе становится скучно, мы перепрыгиваем бортик коробки и там играем в «Сифу». Это, конечно, не игра в «Фирму», но, если отказаться – «Сифой» будут называть просто так. Если не хочешь просто так стать этим вонючим словом, нужно играть – бегать и уворачиваться от носка. Правда, бегаю я медленнее всех, поэтому «Сифа» всё равно в меня прилетит, рано или поздно. Можно, конечно, сдаться и стать «Сифой» без потных подмышек, но я считаю, что у человека всегда должен быть шанс.

Мы залезли на турник напротив нашего подъезда и ждём, когда баба Нюра выйдет посидеть на лавочку, чтобы мы могли убежать на Утконоса, а потом шататься в коробке.

Сейчас получишь!

И я, и Маринка, и мой брат, и Лена – мы все оборачиваемся. Но только я знаю, кому этот крик обращён и что происходит.

Я могла бы подготовиться к освобождению Иры заранее, но не придумала как. Я знала, что Ира будет мстить. В моих мечтах она просто придумывала мне новое обзывательство – например, что-то вроде Япошка-в жопе-пряник, так Ира меня дразнила, когда я не поделилась с ней пирогом с паслёном. Но в этот раз у меня выходит, как говорит мой папа, двойное попадалово. Я бы это назвала «двойной облом».

Драться с Ирой вообще не входит в мои планы. После первого удара Ира входит в раж: её глаза-бисеринки проваливаются в лицо, ноздри надуваются, губы белеют и сжимаются в нитку. Ира жестенеет и становится как кузнечный молот – забить, расплющить, уничтожить. Она выше меня на голову и использует запрещённые приёмы, например, царапается. У неё ногти как пианино: под каждым вторым – чёрная грязь. Ира бьёт в живот, хватает за волосы, тянет за щёку, но самое мерзкое – она умеет плеваться. Я же никогда не буду бить первой. Я как зеркало – могу только отражать удары. Обзываться – это пожалуйста. Слова не оставляют синяков и ссадин на теле, после них появляются отметины на душе. Поэтому, если бы можно было просто обозвать Иру за её длинные распущенные наэлектризованные волосы, вечно лезущие всем в рот, – русалочка-обоссалочка, услышать в ответ Федора – гнилая помидора, — я бы с радостью. Честно. Жаль, что это невозможно.

Я спрыгиваю с турника, Ира уже рядом. Я убираю с лица волосы, руки пахнут железом. Ира пахнет пышками со сметаной. Маринка, сидя на одной перекладине и опершись ногами на другую, спрашивает:

Ирк, а чё она сделала?

Ира щурится и отвечает:

Тебя не колышет, это наши разборки!

А потом смотрит мне в глаза и говорит:

Пойдём в коробку!

Ты знаешь, мне нельзя, баба Нюра меня точно увидит и сдаст!

Вы слышали? Она ссыт! Ссыкло!

Маринка хохочет. Мой брат давит смешок. Он вроде должен за меня заступиться, но Ира – оппонентка, с которой лучше не связываться. Её можно потом исподтишка атаковать зелёной рябиной из самострела. Потом, не сейчас.

Ира знает, что больше всего на свете меня ранят такие слова, как ссыкло, потому что это стопроцентная правда. Мне всё равно, когда меня дразнят Черножопой, потому что это неправда, всё равно, когда мне кричат Япошка, потому что это тоже неправда, я даже не обращаю внимания на Жиропуху в свой адрес!

Ссыкло ранит меня, как стекляшка. Я правда боюсь Иру. Я боюсь, что бабушка узнает, что я была в коробке, узнает про драку, что я снова гуляю с Ирой – с девчонкой, которая ворует деньги у всех в дачном кооперативе. Я боюсь быть оплёванной, боюсь разбитых коленок и порванных блестящих чёрных лосин со звёздами. Но главное – я боюсь слова ссыкло, оно некрасивое, жужжит, как оса.

Ссыкло для меня – вызов, как лазерная указка для нашей кошки Фроси: стоит появиться пятнышку на ковре, она тут же срывается с места. Я кричу Ире, кричу всем: кто последний до коробки – тот дурак! И бегу что есть сил. Я толкаю воздух локтями, шлёпки стучат по пыльной тропинке. У меня есть фора, я должна хотя бы сейчас прибежать первой. Во рту вкус железа – такой же, как когда я прикусываю щёки. В боку – невидимые иглы. Я слышу, как Ира кричит:

Я тебя урою!

Маринка забегает в коробку первой, потом Ира, дальше – Лена. Я оборачиваюсь и вижу своего брата, который смотрит на меня, сбавляя темп. Он пропускает меня вперёд, чтобы я не была последней. Он обязательно припомнит мне этот широкий жест дома, когда я сяду перерисовывать в альбом Флинстоунов, а ему срочно понадобятся мои фломастеры.

Ира молчит, за что она меня решила урыть, за что она мне хочет врезать. Никто, правда, кроме Маринки, и не спрашивает. Ни у меня, ни у неё. У Иры кишка тонка рассказать, почему она в разгар лета пропала со двора и почему её не выпускали из дома и не разрешали говорить по домашнему. Ведь если бы она сказала правду, то все бы узнали, что она воровка. Быть воровкой – это почти так же плохо, как быть Чубайсом. Но Чубайс, как говорит бабушка, не только вор, он ещё и рыжий. У Иры чёрные длинные волосы, поэтому она просто воровка. Если бы все узнали, что ели конфеты, купленные на украденные деньги, они бы поняли, что всё это время были соучастниками преступления. А выплюнуть шоколадки, купленные на краденое, уже невозможно.

Но и у меня сказать правду кишка тонка. Потому что моё слово против слова Иры – это как бой медведя против акулы. Акула всегда сильнее, ей всё нипочём – на месте выпавших зубов у неё вырастают новые. Ира хитрая, она меняла Dr. Pepper на дружбу. На моей стороне только брат, но и на него надежды мало, ведь он не какой-то отдельный воин, он – моя младшая копия. Слова семилетнего мальчишки никто в расчёт брать не будет.

Ира бьёт первой – в ключицу. Я в ответ шлёпаю её по плечу. Я готовлюсь отразить ещё один удар, но баба Нюра кричит из окна:

Анука, нарви мне лопухов, раз уж ты в коробке!

Ну вот и подрались, так сказать. Ира отступает на шаг, но не сдаётся. Она говорит:

Свезло тебе! Но за свой базар надо отвечать! Поэтому, чтобы мы тебя не называли ссыклом, иди к Бомжу Толяну в подвал и проверь, ест ли он кошек. Марин? Ты что думаешь? Времени – до конца лета.

Что может думать Маринка? Эта идея ей нравится. Она съест всё, что даст Ира, тут без разницы – Nuts или тупое предложение. Лена, конечно, молчит – ей всё равно скоро уезжать назад в свой Саратов, зачем ей лишние проблемы на сдачу лета?

Только Иван говорит:

Я с ней!

Ты смотри, Толян и детей схватить может. Тем более таких, как вы!

Ира смеётся, как будто у нас тут не разборки, а «Аншлаг и Ко». Ничего-ничего, пусть ты заставляешь меня спускаться в страшный подвал с объедками Толяна, зато кто знает, что будет через десять лет? Где будешь ты, а где буду я? Я уеду, построю на краю земли дом и буду в нём жить, как всегда мечтала. Ты – останешься. Врастёшь в землю. Будешь, как в моём самом страшном сне, неприкаянная бродить, как в лабиринте, по нашему посёлку. Ты потеряешь себя между первым и восьмым кварталом и никогда-никогда не найдёшь. А я буду знать, где ты, но никому-никому не скажу. Вот такая будет моя месть. Вот такое будет моё проклятие для тебя: где родиться – там и пригодиться.

Я боюсь: темноты, лестниц, высоты, открытых пространств, Матерного гномика и Пиковую даму, мертвецов, ада, терактов, смерти. Смерти и терактов – сильнее всего. Теракты совершенно точно ведут к смерти, поэтому между ними можно поставить знак равно.

Жизнь всё-таки удивительная штука. Ты не боишься того, чего ты не знаешь. Я не боюсь наступить на иголку и заразиться СПИДом, пока по РЕН ТВ не расскажут, что какой-то мужчина раскидывает заразные шприцы по песчаному пляжу.

Или вот до прошлого сентября я не знала, что такое теракт и кто такие террористы. Их просто не было. А потом они взяли и появились. Теперь бабушка только и говорит, что про белые мешки с сахаром и грузовики.

Бабушка не ограничивается мешками, она боится всего, куда можно положить взрывчатку и «нечаянно» её там оставить: нарядные пластиковые пакеты с клубничками, чёрные сумки, сшитые из лоскутов дерматина, коричневые мешки с картошкой и белые с сахаром. Да она даже школьных ранцев боится!

Когда во второй четверти выпадает снег, мы оставляем портфели около школьного крыльца, чтобы играть в снежную битву. Дорога от завода до дома идёт через нашу школу, я всё отлично посчитала: когда бабушка идёт мимо, я уже вся в снегу и ничем не отличаюсь от других. Но у бабушки свои просчёты – просчёты безопасности. Однажды после пятого урока второй смены бабушка шла с работы. И вот она идёт мимо школьного крылечка, мимо кучи снежных детей и вдруг видит гору портфелей. Конечно, она решает, что это подрыв. Она кричит на детей, гонит их из школьного двора, зовёт на помощь, машет учителям, требует вызвать пожарных и милицию.

Если бы бабушка не была авторитетной фигурой на посёлке, её бы все – от технички до последнего двоечника – засмеяли, типа она посёлковская сумасшедшая. Но все считают, что смеяться над бабушкой равно получить проблемы на заводе. Если честно, я не верю, что бабушка надумает мстить, но имидж есть имидж, и он подпорчен. Поэтому все начинают смеяться надо мной.

С подвалом этим теперь тоже выходит, как с террористами: пока я не знаю, что в подвале кто-то живёт и, возможно, поедает кошек, я не боюсь ходить мимо, не боюсь заглядывать в подвальные окошки. Мне даже как-то любопытно: может быть, там лежит что-то интересное? Например, как у бабушки Зои и дедушки Владика, которые живут в Ростове-на-Дону. У них в подвале хранятся старые игрушки их сына Фёдора, моего дяди: железная дорога с разноцветными вагончиками, пластиковая мозаика с деревянным основанием, жёлтый плюшевый кот, металлический конструктор. А ещё – полосатая скрипучая раскладушка. Все эти вещи дедушка Владик, мой однорукий бандит (это не шутка, вторую руку у него отнял поезд) – достаёт из подвала, когда мы с бабушкой приезжаем в гости.

Я спрашиваю бабушку, почему мы не храним в подвале мои старые игрушки, а отдаём их другим детям или относим в детский сад. Бабушка говорит, что её сестра с мужем фиговы интеллигенты и живут в таком же интеллигентском доме рядом с библиотекой в центре Ростова, а мы живём в центре посёлка рядом с базаром, поэтому если что-то в подвал унесём, то это – с концами. Бабушка как будто не понимает, что отнести в детский сад мою рыжую медведицу Машу – это тоже – с концами.

После того как я узнала, что Толян переселился в наш подвал, я боюсь смотреть в окошки – мне страшно увидеть в них подтверждение всего, о чём рассказывают девочки, например, половину кошки. Подвал дедушки Владика – как сундук с сокровищами; а наш – источник угроз. Бабушка говорит:

Этот чёртов погребок наш дом когда-нибудь потопит!

Вода, которая течёт из прорванных труб пару раз в год, рано или поздно подмоет фундамент. Я не понимаю, почему их нельзя починить раз и навсегда, – и спрашиваю об этом у бабушки каждый «прорыв». Она только отмахивается и говорит:

Ну и чего ты как маленькая? Не понимаешь, что ли? Ты же читаешь со мной «Известия»!

Странный аргумент, потому что в «Известиях» я люблю только три вещи:

1. Астрологический прогноз, и то если звёзды сулят Овнам что-то хорошее

2. Кроссворд, но только когда знаю какие-нибудь ответы и могу подсказывать деду

3. Статьи про звёзд, но они появляются в «Известиях» реже, чем мне хотелось бы

Всё остальное время я просто беру газету и рассматриваю её, иногда что-то читаю, а иногда делаю вид. Про прорыв труб на посёлке Приволжский там не писали ни разу, поэтому бабушкин ответ мне не подходит. Возможно, если бы у нас во время аварии из подвальных окошек не валил белый пар, как в бане, а в квартире не отключали бы воду, мне бы до этих прорывов, как говорит дед, было бы как до едрени фени.

Без воды что летом плохо, что зимой. Ладно бы её не было часа два, а то ведь пока аварийные сантехники не придут, а идти на вызов они могут три вечности, пока заплатку на трубу не поставят, пока кипяток из подвала не выкачают – они воду не включат. Целый день без воды – настоящая пытка. Если это учебное время, то придётся идти в школьный туалет, а я его стараюсь избегать по понятным причинам: там ужасно пахнет, нет кабинок и девочки из старших классов смотрят на меня с подозрением. Если авария летом, то я просто хочу отрубить себе ладони, потому что мне кажется, что на них собралась вся грязь мира: руки становятся потными и липкими, а бабушка говорит не тратить воду из бака, который дед принёс с колонки, почём зря.

Трубы – не единственная опасность для фундамента нашего дома. Есть ещё и ледяная гора, которая по законам природы может образовываться только зимой. Эта гора – снег, который убирают из коробки за домом, чтобы сначала залить каток, а потом поддерживать его чистоту. За всю зиму гора вырастает до второго этажа, а с первыми лучами мартовского солнца начинает таять, ручьями стекая к нашему дому. Бабушка говорит, что горка добавит очков к подтоплению подвала и краху нашего дома. Я поддакиваю, но кататься с горки или играть в «Царя горы» мне нравится. Я обожаю столкнуть противницу с самого верха, а потом вслед за ней покатиться колбаской.

Обещание не быть ссыклом не стереть из памяти, такое не забывается. Тем более что все слышали слова Иры, как уж тут забыть. Чтобы это обещание не нарушить, мне нужно спуститься в подвал, но когда именно это сделать – здесь вот решать только мне. Ира сказала только одно – до конца лета. Как ни в чём не бывало мы с ней шатаемся по двору.

Если честно, я не понимаю, как Ира может делать вид, что ничего не случилось, когда случилось такое. Но так бывает после каждой нашей ссоры: мы ругаемся, а потом Ира делает вид, будто всё нормально. Я нахожу это очень странным, но соглашаюсь на её правила. Когда мы ругаемся с бабушкой, она молчит днями, как будто меня нет, как будто я пропала и, самое страшное, как будто бабушку это устраивает. Я же чувствую себя ни живой, ни мёртвой. И это чувство мне не нравится. Так что пусть Ира меня дразнит Япошка-в жопе-пряник.

Единственное, что меняется в нашей дружбе – Ира больше не приходит ко мне в гости, а я не хожу в гости к ней. Если честно, приходить домой к Ире мне не хочется, как и звать её к себе. Я боюсь встречи с Ириной бабушкой. Как смотреть ей в глаза? Ведь я соучастница, это как-то стыдно. Интересно, боится ли Ира смотреть в глаза своей бабушке? А моей? Кажется, мою бабушку она боится больше, чем свою. Хотя мою бабушку вообще все боятся больше, чем любую другую.

Я не хочу звать Иру в гости, потому что боюсь двух вещей: их встречи с моей бабушкой и того, что Ира что-то у меня стащит. Денег у нас, конечно, дома нет – бабушка хранит их в рабочем сейфе. Зато дома есть моя коллекция бегемотов на каникулах из киндера, журнал «Все звёзды», кусочки янтаря, бабушкины красные лаки для ногтей, дедушкины фигурки из оленьего рога, которые он привёз из Якутии, окаменелость, которую я нашла на берегу Волги, кукла по имени Барбузюка и весы для пороха – мы с дедом им заправляем патроны для охоты на уток.

Иногда мне кажется, что жить, когда за тебя всё решают, – правильно и удобно. Например, моя вторая бабушка, мамина мама, живёт по строгим правилам: четверг – банный день; в воскресенье нельзя убираться дома, потому что даже галка гнезда не вьёт; целую курицу нельзя есть сразу, её нужно разделать по частям и растянуть удовольствие на месяц, а то и на два; из красивых тарелок можно есть только по праздникам, шоколадные конфеты тоже только по праздникам. Для серых будней есть морские камушки и стеклянные сосачки с повидлом внутри, Дунькина радость, как называет их моя бабушка, папина мама. Я же хочу есть шоколадные конфеты не только на Новый год, Рождество, день рождения и Пасху, а каждый день. К счастью, моя бабушка в такую штуку не верит, поэтому шоколада у нас завались.

И всё равно бабушка любит решать за меня. Например, в прошлом году они с мамой сказали, что мне срочно нужно исправить зубы. Чтобы, когда я стану девушкой (хоть бы не скоро), у меня была красивая улыбка. И чтобы, как мою двоюродную сестру, никто не дразнил меня Клыком. Но меня и так никто не дразнит Клыком. У нас во дворе есть: Бомж или Бомжиха, Ссыкло, Жадоба, Черножопая, Чмо, Лохушка, Чувырла. Клыком никто никого не называет. Может быть, если бы не за что было зацепиться, Ира или Маринка придумали для меня прозвище Клык, но Черножопая их вполне устраивает. Ну и то, никто из них не будет обзывать меня в открытую, мы же подруги. Ира науськивает пацанов, и они, когда меня увидят, орут:

оооо, Черножопая идёт!

Сначала меня везут к ортодонту, потом мама ведёт меня в заводскую поликлинику, там вырывают здоровый зуб – врачи считают его лишним клыком. Через два дня меня снова везут к ортодонту, который упаковывает оставшийся клык в серебряный колпак с крючками, выдаёт пластинки и говорит, что снимать их можно только во время еды. Пока зуб был на старом месте, никому до него не было дела, но как только его стали двигать, все сразу этот зуб заметили и начали меня дразнить. Хорошо, что это было в прошлом году – в этом и так проблем выше крыши.

К обзывательству нельзя привыкнуть, его можно только игнорировать и придумать максимальное количество контробзывательств. Например, на Черножопую я отвечаю: бледные поганки. Держать удар – моя суперспособность, которой нет у Наташи-Бомжихи. Ведь, когда меня обижают, я обижаю в ответ. Но если совсем в голову ничего не идёт, я просто кричу:

Сами такие!

Наташа плачет, а слёзы – первый признак поражения. Поражение делает тебя раненой куницей, поэтому все начинают над тобой измываться ещё сильнее. Чем быстрее Наташа бежит домой, тем больше Бомжих летят в её спину. Мне не очень нравится смотреть, как Наташа плачет, но, когда мы стоим все вместе, наши голоса превращаются в большой молоток из клипа Pink Floyd. Мне хочется побежать за Наташкой и даже, несмотря на её недомытую шею, обнять её и сказать:

Наташ, никакая ты не Бомжиха, просто бедная. Как и все в нашем дворе! Во всех дворах на посёлке! Но никто в этом никогда не признается! Поэтому они выбирают кого-то одного, чтобы дразнить что есть сил. Вот, выбрали тебя, но это ничего не значит, Наташ. Наташ, это просто невезение, на твоём месте может быть кто угодно.

Но я не бегу за Наташей, не останавливаю её, ничего ей не говорю. Я такая же, как и все остальные.

Вначале было имя. И имя это было Кирилл. Так звали тёмненького из Иванушек. На посёлке я знаю только одного Кирилла – ушастого одноклассника, моего соседа по парте. Пришлось влюбиться в него. То есть я люблю не какого-то конкретного Кирилла, а, выходит, всех Кириллов в мире, но в доступе у меня только один. Ему, конечно, достаётся сильнее всего. Он отдувается за всех Кириллов нашей и других, ещё не открытых учёными, галактик.

За двенадцать лет своей жизни я научилась добиваться всего, чего хочу. А я хочу, чтобы никто никогда не подумал, что я ссыкло, а ещё гулять с мальчиком. В пятом, шестом и седьмом классе нет никакого встречаться, есть только гулять.

Ты будешь со мной гулять?

Вот что хочет услышать каждая девочка. Ну ладно, может, и не каждая, но мне очень хочется. Потому что у всех мальчик есть. Ладно, не у всех, а только у Наташки и Ольки из моего класса, ещё у Катьки из параллели. Но так даже обиднее! Когда у всех твоих подружек, как и у тебя, ничего нет, вы на чужое есть смотрите как на то, что не очень-то вам и надо, или в открытую коллективно завидуете и убеждаете себя, что такая чмошница, как она, этого не достойна. Когда же что-то есть у твоих подруг, а у тебя этого нет, ты становишься объектом насмешек (как будто я переставала им быть).

Ой, Фёкла, ты не понимаешь просто, ЭТО МАЛЬЧИКИ! Хотя куда тебе понимать, тебе бабушка на Новый год дом из конфет подарила, как маленькой!

Вот здесь, кстати, непонятно, кто кому должен завидовать. Конфеты хотя бы вкусные. Насчёт мальчиков – не уверена.

Я для Кирилла – ужас на крыльях ночи, он для меня – любовь по расчёту. Тот, кто сделает так, чтобы во время медляка на Дне Именинника я не стояла в самом нарядном платье в самом одиноком углу. Да, Кирилл не хочет со мной танцевать, но его никто и не спрашивает. Я приглашаю его сама, и он не может никуда убежать, потому что у меня железная хватка.

Кирилл конопатый, у него торчат уши. И вообще он сын учительницы младших классов, то есть не авторитетный человек, он скорее что-то из разряда неудачников. Конопатый Кирилл, вечно лохматый Егор, рыжий Сашка и Колька с соплями – мальчики, которые после уроков стоят у коробки за школой и ждут, когда НЛО выйдет на контакт, они фанатеют по «Секретным материалам», только без агента Скалли. Вместо пришельцев прилетают пиздюля от старшаков, которые идут в вечерний детский сад на Зону пить пиво и курить сигареты.

Я не теряю время зря. В конце четвёртой четверти на последнем уроке я поворачиваюсь к Кириллу и прямо, без намёков, говорю: Вечером мы идём гулять. Зайдёшь за мной в семь.

Он отказывается. Меня это возмущает настолько, что приходится его колотить линейкой. В ответ он бьёт меня учебником биологии. После чего я называю его придурком, он отвечает:

Федора, ты дура! Никогда никуда я с тобой не пойду.

Видит Бог, лучше бы ему помолчать, потому что после этих слов простой интерес пойти с ним гулять и желание быть как другие девочки, у которых есть мальчики, превращается в смысл жизни.

Я пишу ему записки. Это не помогает. Он не сдаётся и говорит, что с дурами никуда не ходит и вообще летом едет в деревню, ему нужно к этому готовиться, учиться играть в ножички. Я луплю его всем, что попадается под руку. Это не работает. Я осаждаю третью парту на втором ряду. Кирилл третью парту на втором ряду превращает в крепость. И только когда мне надоедает выдумывать изощрённые ходы, например, звонить ему на домашний и бросать трубку, он сдаётся. Его крепость повержена. Он в моей власти. У нас роман.

Мы ходим гулять, сидим на лавочках. Мне с ним очень скучно. Кирилл всё время молчит. Я показываю ему на все, что вижу:

Смотри, машина проехала, смотри, воробей купается в пыльной луже, смотри, мужик в окне показывает нам голое пузо, смотри, ветер несёт пластиковый пакет, смотри, облако похоже на слона…

Он отвечает:

Угу, да, вот это извращуга, ага, да, вижу, ага, ну давай, я пошёл, мне нужно тренироваться в ножичках.

Это очень обидно, даже несмотря на то, что я хочу сбежать первой, но мне не хватает смелости.

Сейчас бы мне мальчик не помешал, но где же его возьмёшь в середине лета?

Если бы у меня был мальчик, например, тот же Кирилл, он бы за меня заступился. Наверное. Ну или не заступился, но спустился со мной в подвал. А так, получается, опора у меня одна – брат, но кто из нас больше боится идти в подвал – это ещё вопрос. Конечно, не факт, что Кирилл бы не побоялся. Скорее всего, он бы боялся сильнее, чем мы с братом вместе взятые. Я почему так думаю: если он даже меня боится, что говорить про мужика, который живёт в подвале, пьёт водку в прикуску с кошками и детьми. Я не очень верю, что Толян делает это на самом деле, но в жизни всякое может случиться.

Подвальные муки разрывают меня. Я не знаю, идти в подвал прямо сейчас – сделала дело и гуляй смело, или к подвальному спуску нужно подготовиться. Но это же как готовиться к смерти. Баба Нюра вот говорит, что готова: купила себе похоронные трусы, платье и тапочки, но умирать она всё равно боится и каждый день говорит:

Будем живы – не помрём!

Очень странное выражение, страннее только слышать от деда:

Ох, что ж я маленький не сдох…

Когда он, сидя на диване, разгадывает кроссворд и чешет лысину.

Я прочитала в энциклопедии «Я познаю мир», что древоточцы – вредители, а взрослые особи живут не больше двух месяцев. У личинок жизнь подольше – лет пять в среднем, но кто хочет быть личинкой? Это мне не подходит. Я хочу быть бабочкой или, в крайнем случае, жуком.

Я думаю, поход в подвал – может быть, даже самое важное дело этого лета. Важнее даже того, что это лето нужно как следует запомнить. Потому что школа с этим сочинением никуда не денется, а вот ссыкло – клеймо на всю жизнь. Даже Ирка пусть горит синим пламенем, вместе с Маринкой, Леной, всем двором, да школой заодно. И осень пусть горит синим пламенем, а не костром рябин. Я вообще возьму и отменю осень! Лето будет навсегда. Я всегда буду ходить в шортах и над всем прикалываться.