Можно ли купить дружбу? Нет? А если за упаковку Pringles с паприкой? Что ты тогда на это скажешь?!

Дружбу купить нельзя – так мне кажется. Купить можно Bounty. Ещё можно купить деньги. Дедушка ходит на завод конструировать фильтры для счётчиков. Получается, он продаёт свои знания и покупает деньги. Каким-то таким мне кажется устройство этого мира.

Получается, я тоже продаю своё время, правда, мне за него не платят, а дают ещё больше работы – домашней. Работу я эту делать не хочу, она мне не нравится. Кто будет по доброй воле торчать в школе и взамен получать оценки за задачи по математике на дом? То есть я хожу учиться, трачу время, а взамен получаю ещё больше временных трат.

Смотреть телевизор – другое дело. Я отдаю телеку час и получаю взамен кое-то лучше денег, например, новую серию «Пещеры золотой розы». Или мы сидим вместе с бабушкой вечером на диване и с удовольствием смотрим новости. Это время только наше: моё, бабушкино и Кирилла Клейменова. Вот такая у меня экономика.

У Иры – другая экономика. Она покупает нам конфеты, за это требует полного подчинения. То есть не будет конфет – не будет Маринки, потому что она в кредит ни с кем не дружит. Я-то, может быть, с Ирой дружить буду, потому что меня не купишь. Но я не уверена, что Ире моей дружбы будет достаточно.

Откуда у Иры столько денег на конфеты и свадьбу Маринки с Иваном, я не знаю. Может быть, ей присылает деньги отец? Я слышала, что некоторые отцы так делают, когда не живут со своими детьми, а Ирин отец с ней не живёт. Может быть, её дед даёт ей деньги, когда приходит домой пьяный? Про такое я тоже слышала. Если это так, то я бы на месте Иры брала деньги только от отца, потому что он далеко и не сможет забрать их назад. В отличие от деда. Ведь дед живёт с ней в одной квартире, а значит, протрезвеет и стребует всё до копеечки.

Дома у Иры пахнет жареным маслом, удушающей Kobra в бордовом флаконе, корвалолом и скисшим молоком. Окна её квартиры выходят на теневую сторону – в них никогда не видно солнца целиком, только кусочек на закате. Перед тем как упасть в Волгу, кусочек солнца проскальзывает между тополей перед домом, сквозь захламлённый балкон в зал и бликует на полированных ручках старого кресла.

Ванная в квартире Иры совмещена с туалетом – и это кажется мне самым странным изобретением человечества. Страннее только квартира наших дальних родственников, у которых чугунная ванна стоит прямо на кухне, между газовой плитой и холодильником.

Мы пришли к Ире, чтобы наполнить бутылки из-под шампуня и продолжить битву мокрых штанов. У меня рыжая бутылка Elseve, моё фантастическое оружие. У Иры – какой-то шампунь на репейниках. Брызгаться из её бутылки так же эффективно, как и из моей, но репейники выглядят не круто.

Ира залезла в ванну грязными ногами и набирает воду в бутылки. Теперь ванная вся в следах. Ира спрашивает, хочу ли я мороженое. Я говорю, что очень, но денег у меня нет. Тогда Ира поднимает указательный палец вверх и говорит:

Бабки не проблема!

Она бросает наши бутылки из-под шампуней в ванну, не выключает воду, не вытирает мокрые ступни, просто перешагивает бортик и шлёпает в гостиную. Ира подходит к креслу, встаёт на четвереньки и залезает под него, как в нору. Я ожидаю увидеть, например, переносной холодильник с мороженым – с таким ходят торговцы на сочинском пляже. Но Ира достаёт белый пакет-маечку, набитый деньгами. Я никогда раньше не видела столько денег. Мне кажется, там миллионов восемь. Ну или хотя бы пять.

Ира поднимает пакет, как Рафики Симбу на Скале Предков. Она долго рассматривает купюры за белым целлофаном, а потом просто засовывает в пакет руку и вынимает несколько пятирублевок. Я смотрю на неё и этот пакет с деньгами как на чудо. Я не понимаю, откуда у неё деньги, ведь сезон кукурузы, которую они воруют с Маринкой с поля, а потом продают на вечернем базаре, ещё не начался. Я не могу поверить, что её отец настолько чувствует себя виноватым. Может быть, Ире за уборку дома и хорошие оценки платит бабушка? Может быть, их семья – подпольные миллионеры? Моя бабушка говорила, что есть люди, которые наворовали и сидят на мешках. Ира отвечает на мой вопрос, хотя я его вслух не задавала. Она говорит, махнув рукой:

А… это бабушкины…

И как будто ничего не случилось, снова залезает под кресло, чтобы положить мешок на место. Потом Ира подходит ко мне очень близко, я чувствую её дыхание и запах съеденных пышек со сметаной. Она упирается в мой лоб своим лбом и говорит:

Мы же подруги?

Я выдавливаю:

Угу.

А дальше Ира берёт мою руку и вкладывает в неё две пятирублёвые бумажки. Мне очень стыдно. Как будто это я делаю что-то плохое. Как будто это я нашла тайник с деньгами и разграбила его. Получается, всё это время я была соучастницей её воровства? Или это в первый раз?

Слышали ли вы когда-нибудь выражение: «деньги жгут карман»? Обычно так говорит моя бабушка про моего отца, своего сына. Потому что, когда отец получает зарплату, он не отдает её, как все нормальные люди, своей жене, то есть моей маме. Отец идёт в бар «Лель», который открыла мама моего одноклассника, и отмечает там получку.

Все говорят, что мама моего одноклассника открыла бар, чтобы собирать деньги с поселковых алкоголиков. Но я считаю её порядочной, ведь, когда мой отец, как говорит бабушка, совсем нахрюкался, она отправляет его домой или звонит моей маме.

Теперь и мне деньги жгут карман, но по-другому. Эти десять рублей, которые Ира типа инвестировала в нашу дружбу, прожигают мою ногу до кости. Они огненной меткой лежат в моих шортах. Если бы я могла краснеть со стыда, я была бы как Синьор Помидор из «Чиполлино», но на моём смуглом лице ничего такого никогда не видно.

Эти десять рублей – как клеймо, как раскалённая кочерга, как уголёк костра. Десять рублей – две потрёпанные бумажки, которые, кажется, весят тонну. Это раскалённый утюг, камень, паяльник в кармане. Плавильный станок на сталелитейном заводе.

Я теперь не обычная девочка в джинсовых шортах, белой майке с Ди Каприо и двумя косами до самой поясницы – теперь я воровка, соучастница преступления. Если бабушка узнает, она перестанет меня уважать.

А бабушка узнает.

На следующий день утром она решит постирать мои шорты, начнёт вытряхивать карманы и из них грохнутся две купюры, каждая в тонну весом. Бабушка поднимет эти бумажки с пола и засунет их в карман своего тигрового халата. Как хищница, она будет ждать момент.

Долго ждать ей не придётся. Я как обычно проснусь в своей комнате и пойду в зал, валяться на разложенном диване. Там я включу телевизор и, пока бабушка готовит завтрак, от нечего делать буду смотреть «Слово пастыря». Обычно бабушка кричит:

Малыш, приходи!

Я ей всегда отвечаю:

Бабуль, я проснулась, приходи ты.

Бабушка приходит в зал, садится на край дивана и щекочет мою руку своими вишнёвыми ногтями. Но в этот раз бабушка с кухни кричит:

Чай готов!

Я повторяю:

Приходи!

Бабушка не идёт. Мне кажется это странным, я начинаю прислушиваться: бабушка не стучит тапочками о линолеум, на кухне не шумит вода, не скрипят дверцы ящиков и не гремит посуда. Бабушки как будто бы нет, как будто бы она пропала.

Я захожу на кухню и плюхаюсь на свой стул. Бабушка сидит напротив. Я смотрю на бабушку, улыбаясь, а она смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и вижу рядом с чашкой чая блюдце, на котором вместо бутербродов лежат две пятирублёвки. Честно, я бы их с радостью съела. Только бы не пришлось объяснять, откуда у меня деньги.

Врать мне не нравится, если честно. Точнее, вру я много, но без удовольствия. Я, скорее, с радостью фантазирую, а это совсем другое. Есть люди, которые такое насочиняют – азарт в глазах видно. Так вот, это не я. С враньём у меня получается, может быть, и хорошо, но только когда в этом вранье есть половина правды. Например, во дворе я рассказываю, что состою в клубе Pen Friends*, и у меня есть Бренна Анатоне и Шарлота Дуглас – мои друзья в Америке, и я пишу им английские письма. Про друзей из США – правда, только на английский мои письма переводит репетитор, усатый Михаил Сергеевич. А вот бабушке я выдумывать половину правды не умею вообще. Бабушка видит меня насквозь. Она так и говорит:

Я тебя как облупленную знаю.

Но я каждый раз вру и думаю: может, прокатит?

Бабушка продолжает смотреть на меня и молчать. В этом молчании – вопрос:

Откуда деньги?

Я плачу. Мне не хочется, но слёзы сами капают в чай, ударяются о половинку лимона. Откуда-то из бабушкиной глубины поднимается голос:

Чего ревёшь?

Нашла…

Да ладно? Откуда у тебя деньги?

Это не мои…

Знаю, что не твои, поэтому и спрашиваю!

Ирины…

Что у тебя делают Ирины деньги?

Она мне их дала на сохранение…

У Ириной матери в школе зарплату не платят, деда за пьянку без сдельных оставили, бабушка на пенсии, а она тебе дала? Ты мне тут не это!!!

Я плачу и одновременно размышляю, что хуже потерять – уважение бабушки или Ирину дружбу. Выбор у меня один, и он очевидный. Я говорю бабушке, что Ира достала пакет с деньгами из-под кресла, взяла оттуда тридцать рублей и зачем-то дала мне десять. Мне пришлось сочинить, что она мне дала их подержать, а потом забыла забрать, теперь нужно ей вернуть. Бабушка в это, конечно, не верит. Она берёт с блюдечка десять рублей и встаёт из‑за стола со словами:

Воровок не обслуживаем!

Я в отчаянии, кричу:

Бабуля, прости меня и только не рассказывай её бабушке! Я буду всегда-всегда с тобой ходить в сад и там полоть перцы!

Бабушка после завтрака молчит, а потом уходит на базар и оставляет меня одну дома. Мне очень хочется на улицу, но если я выйду, это значит, Маринка увидит моё грустное лицо, сразу расскажет Ире. Так вся правда и вскроется.

А я боюсь злую Иру. Когда мы были совсем маленькими, она сказала, что в песочнице есть драгоценные камни и мы должны собрать их и принести ей. За это она даст нам по барбариске, но я попросила конфету вперёд. Я положила её в рот и пошла за камнями. Нашла один зелёный, отнесла Ире, Ира завизжала, что это не камень, а стекло. Потом своими грязными пальцами она залезла мне в рот и достала конфету.

Мне так хочется на улицу, сорвать ивовый прутик и как следует отлупить траву. Мне хочется встретить Наташу и закричать ей что есть сил: БОМЖИХА. Но единственное, что мне остаётся, – прыгать по ТВ-каналам, как в классики, до жестяного привкуса во рту жевать щёки, ждать, пока придёт бабушка и надеяться, что её настроение будет немного лучше.

Бабушка приходит ещё злее. На базаре она встретила бабушку Иры и всё ей выложила. Оказалось, мешок с деньгами – взносы за садовые участки, которые ей как председателю сдают заводчане. Получается, Ира ворует не у бабушки, а у людей, с которыми она работает, у людей, которыми руководит моя бабушка. Это не просто кража, а кража с отягчающими обстоятельствами – кража, совершённая группой лиц по предварительному сговору. Оказалось, Ирина бабушка уже заметила недостачу, но решила, что ворует её муж – на водку.

Иру сажают под домашний арест без возможности смотреть телевизор и говорить по телефону. Мне, как будто специально, разрешают выходить на улицу. Всю неделю, что Ира не гуляет, мне приходится врать девочкам, что я не знаю, куда она пропала. Потом Ира появляется, и тогда пропадаю я.