Иногда мне кажется, что детство находится далеко от меня: мы живём на четвёртом этаже, а оно – в подвале.

Бабушка называет меня Малыш. Я ей отвечаю:

Если я Малыш, ты мне обязана купить собаку. Или хотя бы построить домик – если не на крыше, то в палисаднике, около нашего подъезда.

Бабушка смеётся:

Как только увижу у тебя на подоконнике мужика с кнопочкой на пузе, так сразу и куплю тебе и домик, и собаку.

Ещё бабушка говорит:

Не торопись ты стать взрослой. Ничего интересного там нет, посмотри на меня – интересная у меня жизнь?

Я не знаю, что ей ответить, ведь бабушка не взрослая, а старая. Это большая разница. Мама вот взрослая: она носит белое кружевное боди с голой спиной – только ради этого стоит вырасти. С другой стороны, ещё мама работает на двух работах: медсестрой и сторожем, торчит в саду, ходит в гараж, до синеватого скрипа кипятит свои больничные халаты и готовит брату вермишелевый суп. Мама, в отличие от меня, не ходит гулять во двор, бабушка не даёт ей деньги на лимонад и мороженое. Поэтому, если бы можно было носить такую же красивую одежду, как носит мама, но не делать всего остального – я бы с радостью выросла. Хотя мне и так придётся.

Теперь к действительно важным новостям:

1. Маринка не захотела выходить замуж за Ивана

2. Я кое-что узнала про подвал

У нас есть две СИИ – то есть самых интересных игры:

1. «Фирма»

2. «Свадьба»

Как по мне, «Фирма» – лучшая игра. Во-первых, для игры в «Фирму» мальчишки не нужны, во-вторых, физической деятельности игра не предполагает. «Фирма» – это бизнес для таких, как я: одиноких и не любящих потеть. Для игры в «Фирму» нужен только подъезд, немного чистых листов, много цветных ручек. Самое сложное – убедить девочек, что директором должна быть я. Тут на помощь приходят конфеты, которые бабушке дарят на работе. Иногда конфеты не помогают, тогда приходится быть замом. Когда я сдаюсь, роли в «Фирме» мы распределяем с помощью демократии (играем в камень-ножницы-бумага – смухлевать там совсем легко).

Директор «Фирмы», то есть я, сидит на пятом этаже нашего подъезда и с важным видом пишет что-то в бумагах. К нему по очереди приходят разные сотрудники (Ира, Маринка, Лена, Иван) и отчитываются о том, что они сделали. Получается, тот, кто сидит на втором этаже (в счёт идут только лестничные площадки с окном), постоянно ходит на пятый этаж, чтобы сдать отчёт. Директор «Фирмы» вниз спускается только если играть надоедает.

Другое дело – «Свадьба». Для «Свадьбы» нужен жених, а с этим у нас напряжёнка. Мальчишки в свадьбу играть не очень хотят, и, кажется, это не изменится даже через двадцать лет. Поэтому приходится искать подставных женихов – как говорит бабушка, выйти замуж по дурочке.

Зачем мы играем в «Свадьбу», я понять никак не могу, ведь жених всегда один и тот же – мой брат Иван. Ему семь лет, и он просто не может от нас убежать: старшие мальчики считают его соплёй. Настоящие друзья брата живут во дворе его дома, то есть маминого, а в нашем дворе – в моём дворе, то есть бабушкином – живём только я, Маринка, Ирка и Лена, и то когда она приезжает из Саратова.

Детство тесное, как гроб*. Для меня оно чужеродное, как горб: если бы все всегда были горбатые, ничей горб бы не выделялся. Но так как горб – это скорее исключение, чем правило, то все, кто с ним ходит, – те чужеродные. Дети тоже чужеродные: они вырастают во взрослых, которые вечно всё помнят совершенно не так, как было.

Во дворе всегда есть тот, кто знает больше, чем знаешь ты.

Ты что, не слышала? У мужчин есть головастики, они живут в слюне, и, если кто-то тебя поцелует, в животе у тебя поселится ребёнок!

Ты что, не слышала? Если потрогать лягушку, покроешься бородавками!

Ты что, не знаешь? Если намочить манту – отсохнет рука!

Ты что, не слышала, что, если вызвать Матерного гномика и открыть глаза, когда он придёт, – ослепнешь!

Ты что, не глотай косточки от вишни! У тебя дерево вырастет в лёгких! А прямо из самого пупка ветки будут торчать!

Ты что, не знала, что в подвале твоего дома живёт мужик, который ест кошек?! Ну ты вообще! Это Бомж Толян! Блиииин, Анчоус, ты что, вообще ничего не знаешь?!

В одном маленьком-маленьком посёлке был большой-большой мясокомбинат. В этом мясокомбинате было девять этажей сверху и девять снизу. Папа одной девочки рассказывал, что над землёй этажи как этажи, нормального размера, а под зёмлей они очень большие – десять метров потолки, как в квартирах у богатых. И вот эти этажи такие большие, что достают до конца земли. Это практически ад.

Два раза в год на мясокомбинат привозят больше коров, чем обычно. Маринка говорит, что это для жертвоприношений – чтобы кровь коров стекала по трубам с первого этажа на минус девятый и питала чертей в аду. Но как-то раз один водитель решил украсть корову, и коров приехало на мясокомбинат не сто миллионов, а девяносто девять! Никто коров пересчитывать не стал, поэтому их забили как обычно: мясо отправили на колбасу, кости – на клей, шкуры – на дублёнки, а зубы и рога – на вставные челюсти в дом престарелых.

У чертей же в аду строгий подсчёт. Они стояли с кружками около трубы и пили всё до последней капельки: сначала самый главный чёрт, потом чёрт помладше, потом ещё помладше, потом совсем маленький. И так – семьдесят две категории, а всего их было семь миллионов. И вот последнему, семимиллионному чёрту, не досталось ни капельки! Он так разозлился, что решил водителю грузовика отомстить!

Тёмной-тёмной ночью чёрт семьдесят второго класса пришёл к водителю грузовика и говорит: «Если ты у меня украл еду, я тоже у тебя украду еду, только сделаю тебе в семьдесят два раза хуже! Теперь ты никогда не сможешь есть мясо – только кошек! Теперь ты никогда не сможешь жить в своей квартире – только в подвале! Теперь у тебя никогда не будет имени! И никто тебя не будет любить, и все тебя забудут, и ты будешь всеми забыт!».

А потом стукнул копытом, махнул ногами – и провалился мужик под землю. Его и дочка искала, и жена искала, и корову пришлось разрубить и по частям продать на взятки милиционерам. Никто не мог найти водителя – он как под землю провалился. Жена сошла с ума, дочка перестала есть мясо – и у неё выпали все зубы и волосы. А мужик этот сидел в подвале и ел кошек, потому что нормальная еда в рот не лезла, и звали его теперь все Бомж Толян!

Вот так, оказывается, в нашем доме живёт Бомж Толян, который ест кошек. Но если он ест кошек, значит ли это, что и от детей не откажется? Если он на самом деле живёт в подвале, значит, и про головастиков правда?

День свадьбы Маринки с Иваном мы отмечаем как следует, даже несмотря на то, что это ненастоящая свадьба. За чипсы Lay’s и «Радугу» со вкусом «Байкал» Маринка согласилась побыть женой Ивана. Брак по расчёту. Что в этом союзе получает мой брат? Теперь он может с нами играть – думаю, этого достаточно.

Мы устраиваем церемонию около пушистого тополя, рядом со входом в подвал. Из бабушкиного шкафа с бельём я стащила короткую кухонную занавеску – это Маринкина фата. В палисаднике нарвали белые цветы акации. В нашей вселенной они называются бананами, и, если бы не традиция осыпать молодожёнов цветами, мы бы их съели. Ира ещё взяла семена вязов, которые мы называем капустой. Это типа конфетти. Кульминация свадьбы – поцелуй. Он скрепит намерения и сделает Маринку и Ивана мужем и женой на это лето или хотя бы июнь.

Маринка, по мнению бабушки, недомытая. Поэтому я решила аккуратно уточнить, чистила ли она зубы. Маринка спрашивает:

Тебе какое дело? Просто интересно знаешь у кого бывает?

Маринка не хочет целовать Ивана в губы, мы сторговываемся на щёку. Иван и на это не согласен, но я говорю, что, если он сбежит из-под венца, я расскажу бабушке, что он ради экспериментов льёт в её кактус йод. Хотя на самом деле это делаю я! Ничего личного – это брак по расчёту!

Я рассчитываю, что этот хлипкий, как дом из подушек, союз оградит меня от дразнилок. Мы же с Маринкой станем типа родственницами, а мама говорит, что родню не обижают. Я, правда, не очень в это верю, потому что мамина сестра постоянно говорит ей, что мама неправильно живёт, что зря она разрешила бабушке меня забрать, что мой отец алкоголик. Она говорит это с таким видом, будто не знает, что мама вообще-то в курсе и не питает никаких иллюзий.

Я принимаю правила игры. Свадьбы устраивают летом, значит, мы поженим Маринку и Ивана; в частном секторе через дорогу надо воровать груши – окей, правила есть правила; Наташку нужно дразнить Бомжихой – ну что поделать, это жизнь. Чем больше задаёшь лишних вопросов, тем меньше ты получаешь неудобных ответов, меньше огорчаешься. Да, я живу у бабушки при живых родителях, но это, как говорят у нас во дворе, так карта легла.

О том, что все вопросы копятся внутри, в тайной скляночке где-то между сердцем и животом, я узнала, когда в этой скляночке вопросы забродили, она не выдержала напряжения, вздулась и лопнула. Куски скляночки разлетелись по телу – и получилось одно большое осколочное ранение. А дальше что? А дальше – сплошная чёрная тоска, от которой никуда не деться.

Мы стоим около тополя и кидаем друг в друга семена вяза. Маринка говорит, что у неё сегодня свадьба и без подарков как-то не очень прилично её играть. Интересно, как слово прилично может менять значение в зависимости от того, о чём идёт речь. Например, во время ссоры дразнить меня Черножопой, по мнению Маринки, прилично, а вот на игрушечную свадьбу приходить без подарка – неприлично. Мне непонятно, какие ещё Маринке нужны подарки, ведь она и так получила и чипсы, и лимонад, а свадьба так, в довесок. В качестве праздничного угощения я уже вынесла коробку конфет из дома. То есть традиции соблюдены. Но Маринка хочет большего. Кроме чипсов и «Байкала» ей подавай пакет «Анакома»* с грибным вкусом и сок с трубочкой.

Подарок на свадьбу молодым!

– говорит Ира и достаёт из кармана пять рублей с заломом посередине. Она спасёт меня от ссоры. Непонятно, почему Ира такая щедрая, но если она хочет, кто ж ей запретит. Пять рублей – это целое состояние. Мне даже обидно, что замуж сегодня выхожу не я.

Мы так увлечены дебатами о денежно-семейных отношениях, что не замечаем, как к подвалу медленно идёт Бомж Толян. Перед тем как посмотреть на него, я чувствую запах, который от энгельсской жары усиливается и тарабанит по носу. Я оборачиваюсь, Маринка кричит:

Бомж, Бомж Толян!

Она срывается первая, бежит быстро, слышно, как по её пяткам шлёпают подошвы тапочек. За Маринкой несутся Ира, мой брат, Лена.

Когда мне страшно, я замираю. Становлюсь прозрачной, чтобы опасность прошла сквозь меня, чтобы ей не за что было бы зацепиться. Но опасность всегда хитрее: она всегда замечает тех, кто её боится, или тех, кто не успел убежать. И в первом, и во втором случае – это я.

Анчоус, беги!

– кричат подруги. Я не могу им ответить, губы прилипли друг к другу, как будто бы одна губа – это турник, а вторая – мой язык. Я стою, жмурю глаза, мысли мельтешат, пугая меня с каждым разом всё сильнее и сильнее:

Только бы Бомж Толян не нёс с собой кошку, только бы он был сыт… Ведь там, где кошка, – там может быть и 12-летняя девочка. Только бы это была не я.

Чем ближе ко мне подходит этот осунувшийся старик с рыжей бородой, тем сильнее я чувствую его запах. Мне кажется, что я вдыхаю и самого Толяна – человека с бездомностью. Чем чаще я делаю вдохи, тем больше во мне этого мужчины, тем меньше во мне дома.

Я решаю набрать больше воздуха и не дышать. У меня кружится голова, меня рвёт конфетами «Птичье молоко» из нарядной коробки. Мои ноги, фиолетовые шлёпки на платформе, земля с лепестками акации, которыми мы кидали в молодожёнов – всё в коричнево-зеленоватой каше из конфет и щавелевого супа. Я падаю в обморок.

Что было дальше, я, конечно, не помню, но девочки говорят, что Толян хотел отнести меня к себе в подвал, чтобы там съесть. И если бы они не закричали, если бы они не спугнули его – меня бы уже не было в живых. То есть, получается, Маринка и Ира спасли мне жизнь.

На самом деле всё, конечно же, по-другому. Бомж Толян подходит ко мне и, прокашлявшись, кричит:

Девочке плохо!

Услышав крик Толяна, рыжая тётя Маша из квартиры напротив и вечно хмурый дядя Витя с первого этажа подрываются с лавочки. А мой брат дёргает к бабушке. Приходит мой дедушка, берёт меня на руки и относит домой.

Правда – простая и часто неприятная вещь. То ли дело враньё: оно как арбузный сахар. Поэтому каждый раз, когда Маринка и Ира пересказывают историю моего падения, в ней появляются новые подробности. А то, что Маринка и Ира оставили меня одну перед надвигающейся угрозой, они не говорят никому. Каждый новый вариант истории «надевает» на Толяна что-то мерзкое и отвратительное: драную шубу, ожерелье из кошачьих голов, посох с черепом ребёнка:

Не веришь? А что ты вообще можешь помнить – ты же лежала в отключке!

Каждый раз, когда я пробую протестовать, девочки намекают:

Вокруг тебя была не только лужа блевоты, но и сама знаешь чего.

Может быть, он и правда был в шубе, поверх которой гремело ожерелье из кошачьих черепов – я же его не успела разглядеть. Я не знаю… Наверное, так и было.

Наш двор – это как будто Форт Боярд, только из пяти пятиэтажек. Наш двор – потерявший лоск, но не силу Форт Боярд, который защищает меня, по мнению бабушки, от опасного мира. Если раздать роли в нашем форте, то моя бабушка – мудрый старец Фура, а баба Нюра, соседка с первого этажа, – её Паспарту. Ни первая, ни вторая не хочет, чтобы я покинула стены крепости, ни первая, ни вторая не смогут меня остановить.

С одной стороны за домами трасса и, как говорит наш обэжэшник Лопата, нерегулируемый перекрёсток. Летом по трассе наперегонки ездят фуры, гружённые арбузами. Иногда гонки эти ничем хорошим не заканчиваются – грузовики трутся боками друг о друга или врезаются во встречные машины, переворачиваются и падают набок, арбузы рассыпаются и трескаются, пацаны из нашего двора бегают собирать то, что от них осталось. Когда во дворе становится совсем скучно и играть в «казаки-разбойники» пацанам надоедает, они идут бегать через дорогу. Пацаны перебегают трассу туда-обратно, их задача – пробежать как можно ближе к едущей машине, но так, чтобы она не сбила. Удача улыбается не каждому, тогда его друзья просто глазеют на кишки. Тоже, можно сказать, развлечение.

С другой стороны дома́ служат преградой на пути к вечернему базару – коварному месту. Вечером, когда продавцы одежды, мяса, хлеба и сладостей уходят домой, на их места приходят бабушки с лицами говорящего камня из «Пещеры золотой розы». Они продают Dirol и Orbit поштучно, жвачки с голыми девушками на вкладыше, шоколадные и обычные сигареты и, конечно, семечки. Из всего меня интересуют семечки, хотя девушки в мокрых майках очень красивые.

Пятьдесят копеек – маленький стаканчик, полтора рубля – большой. Блестящие чёрные скорлупки, иногда солоноватые на вкус. Бабушки вполне могут солить семечки слезами.

Почему они плакали? Моя бабушка вот никогда не плачет, мне кажется, она просто не умеет. Может, в жизни женщины есть ограниченное количество слёз, которое можно пролить? Может, моя бабушка уже всё выплакала, и у неё ничего не осталось? Может, тогда и мне стоит поднажать: если много плакать сейчас, то дальше слёзы кончатся?

Ещё одна стена нашей крепости защищает двор от карусели соседнего двора. По мнению бабушки, карусели равно опасность. Груда железяк, с которой сыплются краска и дети.

Мальчик из параллельного класса как-то ослушался свою бабушку, сел на карусели, попросил закружить его до головокружения, закрыл глаза, отпустил руки от поручней, поднял ладони вверх, чтобы почувствовать ветер – и выскользнул из гладкого металлического сиденья на прибитую к земле пыль. Ему кричат:

Только не поднимай голову! Только не поднимай голову!

Он лежит на земле, ему ничего не слышно, он чуть-чуть привстаёт на локти и, сдерживая слёзы, говорит:

Чего, блин?!

Карусель даёт ему подзатыльник, чтобы не повадно было. Приезжает скорая, увозит мальчика в больницу. В ту же больницу через полчаса доставляют его бабушку. Мальчик попадает в больницу из‑за удара, бабушка попадает в больницу из‑за удара. Так карусель за один раз укладывает двоих.

Бабушку откачали, мальчика откачали. Только после того случая мальчик сделался дурным. Первое время он продавал билеты на карусели: листочек акации – один круг, подорожник – безлимитный абонемент. Потом у мальчика появился автомат, деревянный, он его носил на брезентовом шнурке через плечо. Мальчик выходил с автоматом во двор, прицеливался, и, зажмурившись, расстреливал пустую карусель:

Тра-та-та-та-та-та-та-та!

Мир за пределами двора – просто кошмар. Но и внутри небезопасно. Наш дом ещё ничего:

1. В третьем подъезде на третьем этаже живёт наркоман

2. Во втором подъезде на первом этаже – тётка, которая торгует самогоном

3. Во втором подъезде на первом этаже обитают души убитых, которых бандиты зарезали накануне их отъезда на ПМЖ в Израиль

4. Подвал около четвёртого подъезда занимает Бомж Толян

Вот в Ирином доме – целых пять подъездов криминальных, как говорит моя бабушка, личностей:

1. В первом подъезде на втором этаже живёт мент – гаишник, который берёт взятки

2. На пятом этаже второго подъезда снимают квартиру девушки с арбузной трассы

3. В третьем подъезде на втором этаже квартира Наташки-Бомжихи

4. В четвёртом подъезде на третьем этаже сплошные наркоманы

5. На третьем этаже пятого подъезда живёт Ира. Ирин дедушка пьёт по-чёрному и бьёт бабушку Иры

Я знаю, что Ира знает, что я знаю, и моя бабушка тоже. Ирина бабушка знает, что и я, и Ира, и моя бабушка знаем, что дед Иры пьёт и бьёт её. Все всё знают, но делают вид, что ничего не происходит. И в их квартире ничего не происходит, и в их подъезде ничего не происходит, и в нашем доме ничего не происходит, и в нашем дворе тоже ничего не происходит, и в Энгельсе, и в Саратовской области, и даже в Саратове.

Мы ходим друг к другу в гости. Ко мне – по будням, когда бабушка и дедушка на работе. К Маринке – когда её мама на заводе. К Ире можно когда угодно, кроме дней, когда её дед уходит в запой. К Лене, которая приехала из Саратова на лето, мы в гости никогда не ходим. Потому что её бабушка и тётя считают нас необразованной шпаной. По их мнению, приличные девочки из хороших семей учатся в классе с углублённым английским, играют на скрипке, их родители руководят своей фирмой и возят детей в Диснейленд. Лена раз в неделю учит немецкий, Микки Мауса смотрит по телевизору, а её родители получали зарплату консервами. Но Лена живёт в Саратове, а значит, по мнению её бабушки и тёти, она на порядок выше, чем мы.

Больше всего мне нравится у Иры дома, потому что её бабушка жарит пампушки с хрустящей корочкой, пирожки с луком и яйцами, печёт торты с голубым мятным кремом и разрешает разводить в трёхлитровой банке пакетик Yupi c ананасовым вкусом. Моя бабушка не любит жарить пирожки с луком и яйцами, она говорит:

Малыш, ты же знаешь, я тебя люблю сильнее всех на свете, но этот лук с яйцами – это не начинка, а мазня, резать – только ногти портить! Ирина бабушка не работает, вот пусть она тебя угостит.

После этих слов бабушка берёт нарядный пластиковый пакет с клубничками, достаёт кошелёк, вынимает из него пять рублей и вкладывает потрёпанную бумажку в мою ладонь, чуть-чуть щекоча её своими алыми наманикюренными ногтями.

Пять рублей для меня не стопроцентная замена пирожкам, пампушкам и тортам с голубым мятным кремом, но всё лучше, чем ничего. У Маринки вот вообще нет ни пирожков, ни денег, ни бабушки.

Ирина бабушка – председательница дачного кооператива на общественных началах. Ирина бабушка собирает взносы, ищет непьющего сторожа, придумывает новое средство от медведки и составляет расписание поливных дней. Если у кого-то в саду украдут всю редиску или потопчут картошку, именно она бежит в милицию.

Летом расписание нашего дня следующее:

Утром – мы на улице.

В обед – у меня дома едим конфеты из бабушкиных запасов.

Вечером – у Иры или Маринки. Приходим поглазеть на их чайные грибы, нам быстро надоедает, и мы выходим во двор.

Когда мы дома, мы смотрим «Зену» или «Геракла», слушаем «Вкусные истории». Телек – наш собеседник: монотонный, с резкими криками рекламы, гнёт свою линию в любых разговорах. На улице мы слышим обрывки передач, звуки которых доносятся из открытых окон. Когда мы не рядом с телевизором, мы обсуждаем то, что по нему показывали:

Ты вчера смотрела «Дикого Ангела»?

По новостям сказали, что Юра Хой разбился!

А ты знаешь, что в выходные по телеку – КВН?

Мне бабушка кассету «Каспера» подарила!

Пойдём ко мне смотреть «Титаник»?

Единственное место на всём белом свете, где не слышно и не видно телевизора, – маленькая комната в квартире Иры, её называют темнушкой. В ней нет окон, а вместо двери – занавеска. Ирин дедушка, поделив спальню пополам, превратил двухкомнатную квартиру в трёхкомнатную. Часть спальни – для Иры: небольшая кровать и письменный стол. Вторая – для её родителей. В темнушке, кроме кровати, ничего нет, потому что поставить некуда. До развода Ирины родители жили в темнушке – это было их собственное королевство.

Темнушка – сказочная пещера, как будто мой маленький домик в палисаднике, только внутри квартиры. Портал из Десятого королевства в волшебное Девятое*. Идея разделить комнату на две части кажется мне фантастической, я прошу бабушку:

Если не хочешь строить мне домик в палисаднике, поставь хотя бы стену с дверью в нашей комнате! Ирин дедушка же смог!

Смог он, как же. Её дед – алкоголик и безвольный человек. Это во-первых. Во-вторых, были бы у них деньги – у каждого была бы своя комната, как у нас, как у твоих родителей. А Ирина се́мья живёт в своём чулане, как мыши!