Худой, с круглым лицом в оспинках, как после аварии на пороховом заводе, он сидит на диване по-турецки. От йога его отличает положение рук и скрюченная спина. Если бы бабушка увидела его сейчас, она бы уколола непременно: «Кто это у нас тут такой просветлённый… зек?»

Татарин заполняет собой всю комнату, хотя в нём от силы килограмм семьдесят. Это бесит меня особенно сильно. Куда ни посмотришь, везде он. На второй полке журнального столика, который мама натёрла до блеска, его Winston, его спина отражается в экране телевизора, который папа купил на кредитные деньги. Его рубашка накинута на подушку, которой я лупила пару месяцев назад своего брата. Он сидит на диване с недомытыми пятками и в уличных штанах. Мама бы за такое меня как минимум убила, как максимум – заставила тереться мочалкой.

Мамин зал, в котором по праздникам появлялся раскладной стол и салат из свёклы с орехами и черносливом, становится чужим, из другого измерения, из зазеркалья. Это не наша Земля, это какая-то другая планета. Третья. Со своей тайной. Маминой тайной. Нет, это ледяной Марс, на котором всё-таки обнаружилась жизнь. Нет, это новый мамин парень.

Если бы у меня был в кармане камень, я бы, не раздумывая, кинула его в Татарина. А потом бы подошла и пнула его ногой. Но всё, что у меня есть, – фотоальбомы, они оружие против мамы. Альбомы с моими детскими фотографиями, пахнущие одновременно клубничным суфле, реагентами из папиной фотостудии и мамиными духами – маленьким зелёным флакончиком Salvador Dali в форме губ. Мама хранит альбомы в нижнем ящике книжного шкафа.

Я отворачиваюсь от Татарина, падаю на колени и, уже не сдерживая слёз, дёргаю ручку ящика. Он не открывается, ручка остаётся в кулаке, она всегда напоминала мне церковную печеньку. Татарин визжит от смеха, мама багровеет и вопит: «Никуда ты их не заберёшь! Ты ничего не понимаешь, твой отец даже шкаф починить за пятнадцать лет не мог!» Я не слушаю маму, отбрасываю ручку и пытаюсь подцепить фасад полированного шкафа пальцами.

Ящик издаёт пилящий звук. Он как будто сопротивляется, потому что знает – с мамой лучше не спорить. Но я сильнее ящика, я могу спорить с мамой, у меня на это ушли годы тренировок. Наконец побеждаю и достаю три альбома, встаю и, как актёры на поклоне, выдаю: «Это точно не мой дом! Я забираю себя, мама!» Кажется, «мама» выходит не очень разборчиво, вместе с буквами изо рта вырывается крик.