Длинный коридор, стены которого обиты лакированными рейками и дерматином. На потолке мигает лампа, похожая на рыбий скелет. Свет от неё не доходит до пола, распадается ровно на середине пути. В конце коридора, справа, тяжёлая мягкая дверь, напротив неё кресла с откидными сиденьями. Я узнаю этот коридор, он ведёт к бабушкиному кабинету.

Я хожу к бабушке на работу каждую пятницу, у меня в этот день выходной от садика. Мне можно:

1) нажимать на кнопку звонка на стене, чтобы вызвать в кабинет секретаршу;

2) ходить на проходную и кататься на турникетах;

3) есть конфеты из бабушкиного сейфа;

4) бегать в паспортный стол;

5) играть там с пластиковыми разделителями личных дел.

Отдел кадров пахнет женщинами. Тяжёлый горький запах полыни – бабушка; душный цветочный – Света с химической завивкой; Лена с химической завивкой, которая сидит напротив Светы, не пахнет духами, её аромат – канцелярская замазка, замазкой она правит ошибки в документах Светы. Ира с невыговариваемой фамилией, её я называю Ира Баклажан, пахнет засохшими конфетами «Коровка», Люба пахнет солёным салом с чесноком. Есть ещё аромат чёрного чая, кофе с рижским бальзамом, денег, лежащих в бабушкином сейфе, праздничных тортов и будничных супов из полуторалитровых банок.

В этот раз отдел кадров не пахнет ничем, это делает его ни живым, ни мёртвым. Мы с бабушкой почему-то находимся в конце коридора. Сидим и ждём, сидим и ждём. Бабушка нервничает, заражая меня тревогой. Вдруг дверь открывается, и мы видим яркий, белый, божественный свет. Он льётся из бабушкиного кабинета. Строгий голос командует: «Входите». Мы встаём, сиденье глухо шлёпает о спинку кресла. Я хватаюсь за бабушкину руку, и мы шагаем в молоко.

Это Совесть. Она сидит за бабушкиным столом и жестом приглашает нас сесть. Мы садимся, не понимая, что происходит. Я оглядываюсь по сторонам, кабинет как будто бабушкин и как будто чужой. Он чище, строже, без моих рисунков, без конфет, без вазы для цветов. Он скрипит от стерильности. Совесть начинает говорить. Кажется, она решила устроить нам взбучку.

«Ты, Аня, очень много врёшь. Ты врёшь так много, что мы уже не знаем, где правда, а где нет», – говорит Совесть. Потом она поворачивается к бабушке:

«А вы, Валентина Ивановна, постоянно её прикрываете, но знайте, каждое враньё вашей внучки на вашей совести. Она грешница. И вы грешница. Обе – грешницы! Вы не попадёте в рай. В рай людей без совести не берут!»

Я плачу, мне страшно и стыдно одновременно. Что ужасного в том, чтобы сказать маме, что я больше не буду ходить ночевать к бабушке? Ведь я хочу говорить маме только то, что её обрадует.

Правда редко кого радует. Но и в рай мне тоже хочется. Поэтому я говорю Совести: «Конечно, конечно, я больше никогда-никогда не буду обманывать! Если я обману, тогда забирайте меня к себе на небеса и делайте там всё что хотите!» Совесть кивает и отпускает нас домой. Я просыпаюсь в слезах, обнимаю бабушку, которая спит рядом со мной, и обещаю себе больше никогда-никогда не обманывать, но уже вру даже в этом.