Ад однозначно открылся в июне 2002 года в Кисловодске, в номере пятьсот сорок три санатория имени Семашко. После разговора с моим отцом бабушкину железку как будто переломили через колено. Бабушка плакала чаще, чем я, когда Стас сказал, что не будет со мной встречаться. Но у меня-то вместо железки кочерга.

Бабушку как будто подменили. Она перестала разговаривать с соседями в столовой, больше не хулиганила, не пыталась меня познакомить с мальчиком из соседнего номера, не хотела со мной гулять и есть мороженое. Вместо всего этого она плакала и ругалась. Мне тоже хотелось плакать, потому что плакала бабушка и потому что всё резко изменилось. Я и так считала поездку в санаторий без моря странной затеей, это всё равно что отправиться на Крытый рынок за новыми джинсами и после базара не зайти в кафе «От Прачкина» за пирожными «Картошка» или пирожками с вишней. Но поездка вдвоём с бабушкой как ни крути – поездка вдвоём с бабушкой. Это походы в кафе и по магазинам, бабушкины шутки обо всём, что нас окружает, внимание бабушки, которое не нужно делить с её работой, дедушкой, телевизором, бабушкой Люсей, домашними делами и фразами «Первый раз за день прилегла на диван! Малыш, давай потом!».

Бабушка была огорчена новостью и поглощена мыслями про развод своего сына. Создавалось впечатление, что моя мама решила разводиться не с папой, а лично с ней. В один миг у меня просто взяли и забрали мою бабушку, я даже не успела с ней попрощаться. Оказалось, что без бабушкиных комментариев у нашего соседа по столу в столовой не озеро в лесу, а обычная стрёмная лысина, и соседка, что сидит напротив него, не курортная обольстительница, а женщина, которая перед лысым соседом тянет футболку вниз, чтобы была видна её грудь. Еда из лёгких закусок, которыми мы сейчас заморим червячка, превратилась в безвкусную кашу. Даже кафе-мороженое, которое, казалось бы, невозможно испортить, стало местом, где столы воняют мокрой тряпкой. После рокового звонка мы ещё два раза заказывали разговор с домом, но мне нельзя было говорить с дедушкой, а потом звонить Каринке. Все минуты, которые у нас были, бабушка спускала на моего отца, она кричала ему: «Серёжа, а мне всё равно, что вы решили, в нашей семье не разводятся!»

Дальше стало ещё хуже – бабушке всё начало казаться во мне неправильным и не таким. Я слишком много молчу и не хочу с ней разговаривать, нет, я слишком много болтаю лишнего и мешаю ей читать. Читать мне бы тоже не помешало, потому что я много смотрю телевизор, хотя нет, всё-таки я читаю, но делаю это при плохом освещении и рано или поздно ослепну.

Под конец нашего существования в санатории мы пошли в парикмахерскую обновить причёски и впервые за десять дней помыть голову в по-настоящему горячей воде. Дома у нас была своя парикмахерша. Её звали Ира для бабушки и тётя Ира для меня. Она работала в небольшом салоне, который располагался на первом этаже молодёжного общежития в центре посёлка. Тётя Ира так хорошо знала бабушку, что ей не нужно было объяснять, как именно стричь. Бабушка просто садилась к тёте Ире в кресло, смотрела в зеркало, улыбалась и говорила: «Ир, ну мне как обычно, чтобы я на обезьяну перестала быть похожа!», все, кто был в тот момент в салоне, громко хихикали, тётя Ира отвечала: «Ну Валентина Ивановна, ну что вы, ну какая вы обезьяна?! Вам ваш возраст никто не даст!» Бабушка всегда отшучивалась: «Ну конечно, все шешнадцать, все мои», коверкая слово «шестнадцать». Все снова смеялись, и тётя Ира принималась за работу. Про мои волосы тёте Ире тоже ничего не нужно было объяснять, потому что она знала: бабушка разрешает мне только подравнивать концы. В Кисловодске, понятное дело, никакой тёти Иры не было, а бабушка была так увлечена моими родителями, что подумала, что перед ней не какая-то Катя или Марина из салона «Мечта», а наша Ира, которая всё знает. В «Мечте» было два свободных кресла, поэтому нас с бабушкой стригли одновременно. Бабушка только и сказала про свою обезьяну, а про меня забыла совсем. Поэтому, когда парикмахерша спросила про стрижку, я тихо-тихо, чтобы бабушка не слышала, попросила отстричь побольше. В результате бабушку как-то умудрились подстричь под единичку, а мне обрезать косы под каре. Парикмахерши отсекли нашу прошлую жизнь. С тех пор я ненавижу Кисловодск.