Наш дом стоял рядом со школой. На кухне были слышны звонки с урока и на урок, с лоджии бабушка могла следить за тем, как я катаюсь на коньках, и звать меня домой. Моя жизнь была связана со зданием школы, даже когда я там ещё не училась. Мимо школы мы ходили с бабушкой на базар, мимо школы бабушка водила меня в детский сад, мимо школы бабушка ходила на завод руководить отделом кадров.

Мой день рождения 31 марта, 30 марта 2004 года я должна была идти на дополнительное занятие по алгебре. Алгебру я не любила больше, чем школу. Во-первых, я её не понимала, а всё, что мы не понимаем, мы не любим. Здесь вопросов нет. Во-вторых, учительница алгебры и геометрии не любила меня. Почему? Потому что она меня не понимала!

Никакого урока 30 марта не было, потому что школа рухнула. Фактически школа осталась, обрушилось – в новостях говорили поехало – одно крыло. В этом крыле находился кабинет директора, учительская, библиотека, актовый зал, кабинеты труда для девочек и музыки, а ещё каморка для вожатых.

Школа, школа, школа, четырёхэтажное здание из красного кирпича. Буквой П, с широкими пролётами лестниц, со спортзалом на четвёртом этаже, кабинетом химии с лабораторией, кабинетом труда для девочек с кухней и рядом полированных швейных машин с ножным приводом, в подвале – кабинет труда для мальчиков с черенками от лопат, столярными станками, запахом перегара.

Высокие потолки, широкие окна, которые в декабре мы расписывали гуашью, противогазы в кабинете ОБЖ, мишени в кабинете ОБЖ, учебные гранаты в кабинете ОБЖ, пьяный Полковник, учитель ОБЖ, который говорил хулиганам «Вон бог, вон порог!» и выставлял их за дверь.

С пятого класса один раз в неделю мы толпились около двери в кабинет ОБЖ. Никто не любил заходить в класс первым, потому что на запах перегара можно было вешать портфель. Учитель основ безопасности жизнедеятельности совершенно точно вёл не безопасную жизнедеятельность – пил водку, играл в преферанс вместе с физруком, трудовиком и иногда моим дедом, дрался со старшеклассниками, если ему казалось, что они неуважительно себя с ним ведут.

Каждый урок мы начинали с повторения пройденного материала. Полковник, или Лопата, такие прозвища были у трудовика, говорил: «Если террористы решат напасть на Россию, мы будем первыми, кого они подорвут! У нас тут аэродром под боком, отсюда наши истребители летают их бомбить!» После этого переключался на рассказ о том, что если поранишь палец топором, то на него надо пописать. Парням такое сделать будет, понятно, легче. Следом шло восклицание «Вон бог, вон порог!» для тех, кто не слушает про террористов и обоссанные пальцы. За десять минут до конца урока Лопата отпускал нас со словами «Шуруйте, у вас свои дела тоже есть», а сам шёл курить в подвал к трудовику.

Зимой мы стреляли из пневматических винтовок прямо в классе. Полковник отодвигал первую парту, вешал мишень и, чтобы никто не смог зайти посреди стрельбы, блокировал собой входную дверь. Здесь не было никакой дискриминации, стрелять, в отличие от того, чтобы легко и быстро помочиться на рану, могли все. Когда наступала весна, мы шли в хоккейную коробку за школой учиться кидать гранаты. Я вспоминаю о винтовке как об одном из лучших школьных развлечений, в отличие от гранат, метала я их ужасно.