Мне снится один и тот же сон. Влажный, холодный подъезд. Я забегаю в него, быстро поднимаюсь, проглатывая ступеньки, где по две, а где и по три. Четвёртый этаж. Квартира номер сорок. Сначала деревянная дверь, отделанная вагонкой ёлочкой, потом – пухлая дверь, обитая дерматином, но так уже не модно.

Я что есть сил тарабаню по рейкам, слышу шлепки бабушкиных тапочек о линолеум. Шлепки заканчиваются у двери. Бабушка стоит и слушает. Бабушка выжидает. Бабушка никогда так не делает. Обычно бабушка открывает дверь сразу, она слишком давно живёт, чтобы спрашивать «Кто?», и слишком смелая, чтобы врезать в дверь глазок.

Бабушка стоит и ждёт. Она слушает, как я громко дышу и бормочу: «Да открой же мне дверь!» Наконец, она открывает со словами: «Ты кто?»

Я хочу убедить её, что я её внучка. Её Малыш, её Копеечка. Я говорю, что живу здесь, с ней. Бабушка смотрит сверху вниз, нависая надо мной своими золотыми кудрями и леопардовым халатом, и повторяет: «Ты кто?» У меня даже плакать сил нет, всё ушло на удивление. Я всматриваюсь в бабушкины чёрные глаза, они потухли. Смотрю на бабушкины ногти, они больше не тёмно-вишнёвые, как жвачка Love is. И у неё нет морщинки между бровей, а над уголками губ – разбегающихся от носа складочек. И видеть такую бабушку становится невыносимо, а уходить больше некуда.

Я рассматриваю подъезд. Три слоя краски на перилах, тянучка, которую я как-то прилепила на них перед тем, как зайти домой, следы от лизуна на белой штукатурке и три спички, свисающие с потолка (это уже не я, это Илья из тридцать седьмой квартиры). Этот подъезд мой, потому что хранит мои секреты. Я бабушкина, потому что храню её секреты.

Например, я храню секрет, который мы привезли из Сочи. Я с бабушкой иду по Ривьере, которая кутается в цветущие магнолии и пахнет мокрыми плавками. Напротив деревьев стоят три тонких мужика. У каждого из них сумка на поясе, сумки мужиков пухнут от денег. На столах перед мужиками разложены куклы с разноцветными волосами. Волосы у кукол блестят несмотря на то, что солнце уже село. Мне нужна кукла. Меня манит её сияние. Я уговариваю бабушку подойти и спросить, сколько же стоит это сокровище. Бабушка противится, то сдвигая, то раздвигая свои густые брови, я тоже шевелю бровями. Зеркальный ответ на действия бабушки. Это похоже на тактический бой. Я выигрываю. Бабушка подходит к столу и спрашивает, сколько стоит кукла. Я не дотягиваюсь до стола и держусь за бабушкин пакет. Перед глазами тонкие мужики в шесть рук начинают двигать колпачки. Бабушка водит пальцами по столу и переворачивает колпачки: два раза, три раза, четыре раза. Потом снимает с себя золотую цепочку с ажурным крестиком, отдаёт её как будто сразу трём мужикам. Бабушка дёргает ручку пакета, чтобы я посмотрела на неё, снова сводит брови и говорит: «Куклу купим завтра в магазине. Деду ни слова!»

Я рассказываю эту историю бабушке, держась за дверь, чтобы она не захлопнула её перед моим носом. Бабушка вспомнит меня, она поймёт, что это я, только мы знаем этот секрет.

Бабушка тянет подбородок вниз и откуда-то изнутри достаёт: «Моя Аня дома!» В этот момент из темноты квартиры выхожу я. Только красивая, без прыщей, в тех самых джинсах из журнала Oops! и клетчатой маминой рубашке. Я, то есть не я, а она, говорю бабушке: «Бабуль, пойдём!» Они берутся за руки, закрывают нашу деревянную, выложенную ёлочкой дверь, мне слышно, как их тапочки шлёпают по полу, звук становится тише, а потом пропадает. Я стою без дома, без мамы и бабушки, без джинсов и рубашки в пустом, холодном подъезде, пахнущем мокрым бетоном, и плачу.