Как бы я описала своего отца? Приколист и меломан. Думаю, было бы лучше, если бы он ассоциировался с поддержкой и опорой. Добротой, в конце концов. Но пап, как мы знаем, не выбирают.

Иногда мне кажется, что отец вдруг позвонит и скажет про всё, что было до: «Принцесса Будур, это был прикол!» А потом засмеётся, и я засмеюсь. Мы будем вдвоём хихикать в трубку, и я заплачу оттого, что всю жизнь, как Труман, жила в каком-то комедийном сериале. Злости во мне не будет совершенно, только облегчение – всё же было не по-настоящему.

Но пока этого не случилось. Каждый раз, когда что-то вроде бы начинает налаживаться и жизнь кажется уже не такой колючей, тревога скручивает меня снова. Как это происходит – непонятно, но чувство такое, будто я решила прокатиться на колесе обозрения и никак не могу с него сойти. Катаюсь на этом чёртовом колесе, как будто это моё самое любимое занятие в жизни. А мне и колесо не нравится, и высоты я боюсь. Зачем я притащилась сюда? Непонятно.

Мне тринадцать.

У отца есть музыкальный центр. Двухкассетный! Он его любит до безумия. Может вечерами около него сидеть, как будто караулит. Мне, конечно, подходить к центру нельзя, трогать – тем более. Хотя не сделать этого на нашей кухне сложно. Там куда ни встань, всё равно оказываешься около подоконника, на котором стоит этот треклятый магнитофон. Конечно, никакой он не треклятый. Это я так сказала, не знаю даже зачем. Я люблю этот музыкальный центр так же сильно, как и мой отец. Может быть, даже сильнее. В нём соединяется моя любовь и к музыке, и к папе.

Музыкальный центр дома – значит, мы живём роскошно. Пусть даже, сидя за столом, можно дотянуться до плиты, а мама выменивает сухое молоко на тушёнку у тёти Светы. Это же не важно. Важно вот что: когда папа приходит с работы – на ней он снимает пальчики с бандитов, – он садится и слушает, слушает, слушает свой музыкальный центр. Он сидит в полосатом махровом халате на кухне, как будто его приклеили к стулу. Однозначно, это лучше, чем проводить время со мной, мамой или братом.

Мне одиннадцать.

Отец, как обычно, взял машину у деда, поставил кассету Бутусова, мы едем проверять мой серебряный клык. Да, у меня вырос лишний зуб, он покорёжил половину рта; чтобы его исправить, мне поставили пластинки, а на этот лишний зуб нацепили железную насадку. И каждый раз, когда отец меня видит, он говорит: «Принцесса Будур, если бы ты была индейцем, я бы звал тебя Серебряный Клык». И вот мы едем в машине, он свои кассеты слушает, а потом говорит: «У меня для тебя сюрприз! Посмотри в бардачке». Я открываю, думаю, ну наконец какой-то подарок, а не дразнилки. А там пакет грецких орехов. Я спрашиваю «Что это?!», а он сначала отвечает «Орешков тебе купил. Ты же, как белочка, своим зубом их щёлкать будешь», а потом смеётся. Очень смешно, конечно. Я плачу, потому что у меня в груди всё горит.

За братом зашёл его друг Валерка, мы стоим в коридоре и собираемся выходить на улицу. У брата день рождения. Я в красной шапке, мы хотим купить торт в магазине «Орбита». Отец с кухни, перебивая Агутина, кричит: «Валера, привет! А кто в красной шапке, тот лох!» Валера заливается, брат вообще плачет от смеха. Мне только не смешно. Папа выходит в коридор, поддатый, напевая еле слышно: «Непохожий на тебя, непохожий на меня…» А потом громко: «Камон эврибади! – он, когда выпьет, всегда так приколы свои начинает. – Сын, вот тебе настоящая мужская резинка!» – папа достаёт из кармана потёртых джинсов огромную стёрку и протягивает брату. После этого брата во дворе будут называть гандоном. С подачи Валерки, конечно.

Мне шесть.

Вечер, темно, я лежу в кровати и прошу папу ещё немного почитать книжку. Там герой ест мороженое. Мне так хочется съесть стаканчик шоколадного, сил нет. Я об этом говорю папе. А он мне в ответ: «Аня, ты повторяй „мороженое“, „мороженое“, „мороженое“, представляй его, и оно обязательно появится у тебя на языке». Я повторяю слово «мороженое» сто раз. Даже засыпаю от стараний, потом среди ночи открываю глаза, но вафельного стаканчика в руке нет. Опять начинаю бубнить «мороженое», «мороженое» и засыпаю. Утром я просыпаюсь и сразу бегу на кухню сказать отцу, чтобы он больше меня не обманывал. Он сидит спиной к музыкальному центру и читает какую-то синюю книгу про космос. Видит меня, вздыхает, подпирает голову ладонью и говорит: «Тут есть два варианта: ты или съела мороженое во сне и не помнишь, или плохо старалась».

Мне пять.

Мой день рождения. Накануне мама приносит домой целый мешок батончиков «Рот Фронт». Там килограмма три, не меньше. Я знаю: мне приготовили и подарок, и конфеты, поэтому просыпаюсь пораньше. У кровати меня ждёт подарок – игрушечный сыщик, мама говорит, что его имя Носохваталкин. Она придумала его в честь Держи-Хватая, собаки Моркоу из «Приключений Чиполлино». Мой Носохваталкин – жёлтая тряпичная кукла в полосатой жилетке с непропорционально длинными руками и носом. Я беру игрушку и бегу на кухню за своими батончиками. На столе лежит кассета Иванова «Грешной души печаль» и гора фантиков. Нет ни папы, ни конфет.

Я реву, не могу остановиться. Мама стоит рядом и вздыхает. Единственное, что она может придумать, чтобы подбодрить меня, – схватить мой нос длинными руками Носохваталкина. Легче от этого не становится.

Мне три.

Железная дорога – с одной стороны, сады с виноградными заборами – с другой. У меня коричневое платье и белый кружевной воротник. Папа забрал меня из детского сада. Мы идём домой. Он держит меня за руку, потом отпускает, показывает пальцем в небо и говорит: «Смотри, принцесса Будур, что на небе!» Я поднимаю глаза, там ничего нет. «Что-то на небе» пропало вместе с папой. Он исчез. Испарился. Его как будто бы не было. Я не знаю, где я живу. Мне страшно. Как идти домой? Где теперь я буду ночевать? А как же мама? Я стою на дороге и плачу, кажется, вечность. Но потом слышу из кустов знакомый голос: «Посмотри на меня, я здесь!» Это папа, щурится в видоискатель. Он решает сфотографировать меня, как будто я потерялась. Хочет ли он меня обидеть? Конечно, нет, он же прикалывается.

Герой моего детства – Игорь Плахов из «Убойной силы». Он смешался с капитаном Лариным из «Улиц разбитых фонарей». Папа одновременно такой же, как они: честный нищий худой мент с добрыми глазами. Одновременно он не похож на экранных героев совершенно: у папы вздёрнутый нос, стрижка под единичку, густые брови. Их образы накладываются один на другой, поэтому мне сложно отделить реального папу от экранного.

Я не мой текст, мой папа не Игорь Плахов или капитан Ларин, а Хабенский никакой не нищий мент. Все они существуют независимо друг от друга и, самое главное, каждый в своём выдуманном убойном отделе. Ни один из этих миров не пересекается с моим. С артистами этими всё понятно, с двумя сразу и с каждым по отдельности. А вот с папой, конечно, обидно выходит.