До четырнадцати лет я думала, что бабушка не умеет плакать. Есть какие-то другие женщины, которые плачут почём зря, а есть моя бабушка. Она сильная, она супит брови до вертикальной морщинки между ними, прожигает суровым взглядом, она говорит: «Главное, Аня, чтобы в человеке железка была! Без неё тебя можно взять и переломить через колено, а с железкой не сломаешь».

Была ли у меня тогда железка? Не знаю. В четырнадцать я себя чувствовала кочергой. У меня были зелёные джинсы клёш, плеер, который на день рождения мне подарили родители, и кассеты «Прости меня, моя любовь» и «25‑й кадр». На вопрос с продолжением «Кто ты, гопник или неформал?» я гордо отвечала: «Неформал!», сжимая в руке ключ от двери, как заточку.

В конце мая я стащила у отца кассеты Deep Purple и «Алисы», чтобы быть со Стасом из второго квартала, дом семнадцать, на одной волне. Стас предпочёл оседлать волну с моей подругой Каринкой. Поджарых рокеров сменили пухлые «Руки Вверх!». Я плакала ночи напролёт, проклиная и Deep Purple, и Стаса, и подружку. Тогда я придумала для Каринки, похитительницы сердец, самую жуткую месть, на которую была способна.

Деньги, как говорила бабушка, делают женщину независимой. А мне очень хотелось не зависеть от мыслей о Каринке и Стасе. Ещё в начале мая мы договорились подработать на бабулином заводе втроём: я, Карина и Наташа. Но после того, как Каринка украла у меня Стаса, я попросила бабулю, начальницу отдела кадров на заводе, устроить на летнюю подработку только меня и Наташу. Когда бабушка спросила, почему я прошу только за Наташу, я отвела глаза, демонстративно задумалась и сказала, что воровки бабушке на заводе не нужны. Бабушка спросила, что же такое Каринка украла, я ответила, так же не поднимая глаз, «тебе лучше не знать».

Когда Карина поняла, что, несмотря на наш договор, подработать летом у неё не выйдет, а мы с Наташкой будем стричь кусты на заводе два месяца за целых восемьсот рублей, она сделала то, чего я не могла предугадать, – нажаловалась своей маме. За мамой Карины тоже не заржавело, она пришла на работу к бабушке и пристыдила её за то, что она отказала самой трудолюбивой и честной девочке на свете. Больше вранья бабушка не любила, когда кто-то указывал ей на ошибки. Поэтому дома меня ждал неприятный разговор. Я плакала от досады, злости и неразделённой любви одновременно. Бабушка, с которой мы спали на одном, ободранном кошкой Фросей, диване, устала от всхлипов и взяла в профкоме путёвку в Кисловодск со словами «Придёшь на работу чуть попозже, я договорюсь».

Обычно в июне или июле мы ездили в Сочи, там жили дедушкин брат Юра и его жена Саша. Они терпеливо принимали нас у себя дома каждое лето, сколько я себя помню. Мы останавливались у них, когда на две, а когда и на три недели. Несмотря на то что я любила ездить в Сочи, каждый раз уезжать из дому было страшно. Я говорила, что не хочу на море, потому что во дворе без меня произойдёт что-то невероятно интересное. На самом деле я боялась, что подруги про меня забудут. Когда мы собирались в Кисловодск, такого страха у меня не было. Мне хотелось, чтобы Энгельс, мою неразделённую любовь, моих подруг, нашу школу – чтобы всё смыло и унесло. Осталась бы только я. Я – наконец-то наслаждающаяся возмездием. Я – начинающая новую жизнь.

Получилось всё ровно наоборот. Стоило поезду приехать на тупиковую станцию «Кисловодск», небо почернело. Сразу, как мы вышли из поезда, зарядил дождь. Это был июнь 2002 года, лето наводнений на юге России. Пути назад не было, его размыло водой. Поездка стала отвратительной, как варёная капуста из меню санаторской столовой. Проливные дожди повредили трубы лечебницы, их перекрыли, не стало горячей воды. У бассейна протекла крыша, его закрыли на ремонт. Из процедур работали только нарзанные ванны. У меня было две радости: кафе-мороженое, в которое мы ходили каждый вечер, и телеграф – единственное средство связи с дедом.

На четвёртый из четырнадцати дней нашего отдыха мы пошли заказывать звонок в Энгельс. Перед этим бабушка нагрела нам кипятильником, который выдала дежурная по этажу, таз, чтобы мы смогли искупаться. Половина таза бабушке, вторая половина – моя. Мне это казалось особенно нечестным, потому что я была девочкой, которой доставалось от бабушки всё самое лучшее. И всё самое лучшее – это точно не половина таза с кипятком, который нужно зачерпнуть ковшом и разбавить ледяной водой. Лучшее – это хотя бы две трети, идеально было бы получить весь таз, но бабушка не увлекалась моржеванием и второй раз кипятить воду не собиралась.

Мне вообще-то тогда не хотелось идти на телеграф, лучше сразу за мороженым, но бабушка сказала: «Я ни с твоим дедом, ни с отцом не говорила уже два дня. Имей совесть. Потом позвонишь Каринке». Наверное, мне и с Каринкой тогда говорить не хотелось, всё-таки я желала ей захлебнуться и утонуть. С другой стороны, разговор с Каринкой был лучше, чем ничего.

На телеграфе бабушка зашла в кабинку, а через минуту я увидела, как она сползает на пол с трубкой в руках, из её чёрных, потухших глаз текли слёзы. Я распахнула дверь кабинки с мыслью «Если прабабушка Люся умерла, значит, мне достанется её комната» и со страхом спросила: «Что случилось?» Никто не умер. Просто мои родители развелись.