Я не знаю, сколько я так простоял, вцепившись в холодные перила. Секунду? Минуту? Вечность? Время сжалось в одну-единственную точку, в которой оглушительно бились два слова: «Наш сын». Я чувствовал, как по лицу течёт пот, но не мог даже пошевелиться, чтобы его стереть. Мир вокруг, этот вонючий склад с пыльным светом из окон, перестал существовать. Осталась только пустота, заполненная голосом Дианы. Голосом, который перевернул всё с ног на голову. Уничтожил мой мир куда эффективнее, чем любой когнитивный удар.

Тишину нарушил Максим. Его голос, обычно уверенный и чуть саркастичный, сейчас звучал осторожно, почти робко. Будто он боялся, что я рассыплюсь на куски от любого резкого звука.

— Саша… — начал он, и я с трудом заставил себя повернуть голову в его сторону. Он всё ещё стоял рядом, но больше не прятался за планшетом. Смотрел на меня с каким-то странным выражением, смесью шока и… понимания. — Теперь всё по-другому.

— Что «по-другому»? — прохрипел я. Слова царапали горло.

— Всё, — он сделал неопределённый жест, обводя нас троих. — Раньше у нас были разные причины. Я хотел понять, что случилось с миром. Ты — выполнить приказ. У каждого своя колея. А теперь… теперь нет. У всех нас одна и та же причина. Одна цель.

Я тупо смотрел на него. Мой мозг, натренированный годами на анализ тактической обстановки, отказывался обрабатывать эту новую информацию. Она была слишком личной, слишком огромной. Она не влезала ни в какие уставы и протоколы.

— У тебя там сыновья, — Максим говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — У меня… у меня там тоже семья. Ты знаешь. Любимая женщина. И наш ребёнок, который должен был родиться. А у Дианы… у неё тоже сын. Наш общий мотив — не приказ давно несуществующего командования. Наш мотив — это они. Там. В России. Мы должны вернуться. Не потому, что так приказали, а потому что мы должны. Для них.

Его слова были скальпелем, вскрывающим мою внутреннюю броню, все мои убеждения, оставляя голым перед фактами. Приказ. Долг. Присяга. Всё это вдруг показалось таким мелким, таким ничтожным по сравнению с одним-единственным образом — лицом сына, которого я никогда не видел. Сына, который, возможно, ждёт меня.

Но что-то внутри меня всё ещё сопротивлялось. Упрямый, въевшийся в кости механизм, который заставлял идти вперёд, даже когда всё бессмысленно.

— Ты не понимаешь, — выдавил я из себя, наконец отпуская перила и делая шаг вниз по лестнице. Я остановился на полпути, не решаясь подойти к Диане. — Это не просто… работа. Не просто «колея». Это присяга. Её дают один раз. И неважно, существует командование или нет. Она остаётся. Внутри.

Я посмотрел на Диану. Она молчала, но я видел в её глазах ответ. Она всё понимала. Она сама жила по этим правилам. Но она смогла их перешагнуть.

— Какой присяге ты верен, Саша? — снова заговорил Максим, и в его голосе появилась жёсткость. — Присяге стране, которой, может, уже нет на карте? Присяге людям, которые сгорели в ядерном пламени? Твоя верность сейчас — это верность призраку. А у нас есть реальная цель. Живая. Которая прямо сейчас нуждается в нас.

— Заткнись, — рыкнул я, хотя злости уже не было. Была только тупая, ноющая боль.

— Не заткнусь. Потому что ты сейчас цепляешься за единственное, что у тебя осталось от прежнего мира. За правила. Но мира больше нет, и правила сдохли вместе с ним. А там, за океаном, есть мальчики. Твои сыновья. И им, возможно, плевать на твою присягу. Им нужен отец, — Максим сделал паузу. — А не мёртвый герой, выполнивший бессмысленный приказ и погибший.

Я закрыл глаза. Он был прав. Чертовски прав. Всё, что я делал последние месяцы — бежал. Бежал от хаоса, от неизвестности, от правды. А теперь правда догнала меня.

Медленно, как старик, я спустился с лестницы. Я подошёл к Максиму и молча взял у него из рук планшет. На экране всё ещё светилась надпись «АНАЛИЗ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ» и какие-то графики, похожие на кардиограмму умирающего. Я выключил экран. Джинну сейчас лучше было помолчать.

— Хорошо, — сказал я глухо, глядя на тёмный экран. Я не мог смотреть ни на Максима, ни на Диану. — Завтра в аэропорт. За оборудованием.

Я не сказал «за твоим» или «за нашим». Просто за оборудованием. Этого было достаточно. Максим кивнул, и я почувствовал, как напряжение в воздухе немного спало. Он понял, что пробился.

Диана не сдвинулась с места. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде больше не было ни вызова, ни жалости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И ещё что-то, что я не мог расшифровать. Что-то, что нам предстояло обсудить. Наедине.

Я вернул Максиму планшет. Мои руки больше не дрожали. Старый мир рухнул окончательно. И на его обломках нужно было строить новый. С одной-единственной целью. С одной-единственной дорогой. Домой. Если этот дом ещё существует.

***

Я отошёл к своему спальнику, брошенному на деревянных палетах. Нужно было что-то делать. Чистить оружие. Проверять патроны. Любое механическое, привычное действие, чтобы заглушить этот оглушительный рёв в голове. Но руки не слушались. Мысли путались, цеплялись друг за друга, образуя вязкий, липкий ком.

— Мотивационный фактор изменился, — раздался из планшета спокойный, синтезированный голос Джинна.

Я вздрогнул. Эта жестянка всегда выбирала самый неподходящий момент, чтобы вставить свои пять копеек.

— Заткнись, — выдохнул я не оборачиваясь.

— Отнюдь. Анализ показывает повышение групповой сплочённости на сорок три процента, — невозмутимо продолжал ИИ. — Ранее векторы ваших устремлений были параллельны, но не идентичны. Максим стремился к получению информации. Ты — к выполнению приказа. Диана — к выживанию. Теперь все три вектора сошлись в одной точке. Конечная цель — возвращение в Россию — стала общей.

Максим поднял голову, посмотрел на свой планшет, потом на меня. В его взгляде читалась надежда. Он думал, что этот холодный анализ как-то поможет. Наивный.

— Слышишь, Саша? Даже он понимает, — тихо сказал Максим. — Теперь мы все в одной лодке. По одной причине.

Я медленно повернулся. Внутри всё клокотало. Ярость, смешанная с какой-то отчаянной болью. Они не понимали. Ни этот гений с его электроникой, ни тем более бездушная машина. Это не просто «причина». Не просто «мотивационный фактор».

— Это называется присяга, Макс, — проговорил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Её дают один раз. И неважно, есть командование, нет его. Жива страна или превратилась в радиоактивный пепел. Она остаётся. Здесь, — я ткнул кулаком себе в грудь. — Это не вектор. Это стержень. Всё остальное — шелуха.

— Но какая разница, что служит первопричиной для действия, если само действие идентично? — вмешался Джинн. — С точки зрения математической логики, нет никакой разницы, почему вы хотите попасть из точки А в точку Б. Вы можете делать это из чувства долга, из любви или из страха. Результат — перемещение из точки А в точку Б — останется неизменным. Ваша личная мотивация — это переменная, которая в этом уравнении не влияет на конечный результат, но увеличивает вероятность успешного его достижения.

Математическая логика. Уравнение.

Он сравнил мою жизнь, мою службу, мою клятву с какой-то паршивой переменной. Я шагнул к Максиму, выхватывая у него из рук планшет. Чёрный гладкий корпус казался ледяным. На экране бежали строки кода, какие-то диаграммы. Анализ нашего душевного состояния, не иначе.

— Ты, железяка безмозглая, — прошипел я, глядя в камеру планшета. — Ты никогда не поймёшь. Для тебя нет разницы между приказом и… и этим. А для меня есть. Для меня это всё, что осталось. Понял?

— Я понимаю, что твоё текущее эмоциональное состояние снижает когнитивные функции на семнадцать процентов, — бесстрастно ответил Джинн. — Ты цепляешься за ритуал, за формальную структуру, потому что она даёт тебе иллюзию контроля в хаотичном мире. С точки зрения психологии выживания, это объяснимо. Но с точки зрения эффективности — контрпродуктивно.

Я замер. Он не просто анализировал. Он препарировал. Вскрывал меня, как лягушку на лабораторном столе. И самое страшное — он был прав. В какой-то своей чудовищной, нечеловеческой манере, он был прав. Я цеплялся. Цеплялся за последний обломок старого мира, потому что новый был слишком страшен. Мир, в котором я не просто солдат, а отец. Отец, который ничего не знает о своём сыне.

— Хватит, — голос Дианы, тихий, но твёрдый, разрезал напряжение. Она подошла ближе, встала между мной и Максимом. — Довольно.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни упрёка, ни жалости. Только бесконечная усталость и тень чего-то ещё. Понимания. Она-то знала, что такое присяга. И что такое сын.

— Неважно почему, — сказала она, и её слова были адресованы мне, только мне. — Важно — что. Нам нужна связь с миром. Завтра мы едем в аэропорт. А сейчас нужно спать. Всем.

Она говорила как командир. Спокойно, чётко, по делу. И это подействовало лучше любых уговоров Максима или логических выкладок Джинна. Она вернула меня на землю. В реальность, где есть задачи, риски и необходимость отдыхать перед боем.

Я молча протянул планшет Максиму. Тот взял его с опаской, будто это была граната без чеки. Я кивнул Диане. Коротко, по-военному.

Согласие.

Но внутри ничего не изменилось. Я отошёл в свой угол, расстелил спальник. Я лягу спать, буду чистить оружие, пойду завтра в этот проклятый аэропорт. Я буду делать всё, чтобы вернуться. Не потому, что так сказал Максим или его умная игрушка. А потому что там мой сын. Но пусть они не думают, что я сломался. Я не предавал присягу. Я просто… нашёл новую причину её исполнять. Мой приказ не изменился — защищать своих. Просто теперь «своих» стало на одного больше. И этот один — очень важный.

Я лёг, закинув руки за голову и уставившись в тёмный потолок склада. Да, жестянка, ты можешь считать это переменной в своём уравнении. Но для меня это единственная константа в рухнувшем мире. И я докажу это. Себе. И этому миру. И тебе.

***

Максим тактично отвернулся, делая вид, что полностью поглощён вознёй с каким-то блоком питания. Он даже что-то тихо напевал себе под нос, какую-то старую мелодию из тех, что крутили по радио до того, как мир замолчал. Он давал нам пространство. Воздух, который был нужен, чтобы не задохнуться от невысказанного. Я стоял, вцепившись в пыльную палету, и смотрел на Диану. Она не отводила взгляда, ждала. Ждала, когда я перевалю этот ком в горле и смогу, наконец, задать тот самый, главный вопрос, который сейчас сжигал меня изнутри.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Ботинки гулко отдавались в тишине склада.

— Почему? — голос был чужим, хриплым. Всего одно слово, а в нём поместилась вся боль, всё непонимание шести прошедших лет.

Диана не вздрогнула. Она чуть повела плечом, словно сбрасывая невидимый груз, и указала на старые ящики в углу, подальше от Максима. Мы сели. Холодное дерево неприятно холодило сквозь штаны. Вокруг пахло старой резиной и пылью. Наш импровизированный уголок для самого тяжёлого разговора в моей жизни.

— Потому что тогда было нельзя, Саша, — тихо ответила она. — Ты помнишь то время? Мы оба были под прикрытием, на чужой территории, в постоянном напряжении. У тебя своя задача, у меня — своя. Добавить к этому… ребёнка? Это было бы равносильно тому, чтобы повесить нам обоим на шею гирю и прыгнуть в воду. Я не хотела ломать тебе карьеру. Не хотела, чтобы ты разрывался. А потом… потом ты уехал. Связи почти не было. Я думала, что скажу, когда всё уляжется. Когда вернёшься.

Она говорила ровно, без эмоций, как на докладе. Но я видел, как подрагивают её пальцы, сцепленные в замок на коленях. Она не хотела. Она оберегала. Меня. Его. Нас всех. От правды, которая могла уничтожить всё ещё тогда. И я, солдат до мозга костей, понимал эту логику. Понимал её до скрежета зубов. Но принять не мог.

— Ты могла хотя бы намекнуть. Написать.

— И что бы ты сделал? — она впервые посмотрела на меня с вызовом. — Сорвался бы с задания? Поставил под угрозу всю операцию? Ты бы так не поступил. И я это знала. Я просто… приняла решение за нас обоих. Может, неправильное. Но тогда оно казалось единственно верным. Я не хотела, чтобы ты жил с чувством вины за то, что не можешь быть рядом. Чтобы ты дёргался и допускал ошибки, которые могут стоить жизни тебе и другим.

Её слова были горькой, но трезвой правдой. Я бы не сорвался. Я бы стиснул зубы и продолжил выполнять приказ, а внутри меня всё бы выгорело дотла. Она это предвидела. Она спасла меня от этого ада, но обрекла на другой — ад неведения.

— Расскажи мне, — попросил я, и голос предательски дрогнул. — Расскажи о нём.

И она рассказала. Уголки её губ тронула едва заметная, тёплая улыбка. Она говорила, что его зовут Дамир. Ему шесть. Он живёт с её мамой в Елабуге, в их старом доме с большим садом. Говорила, что он упрямый, как осёл. Весь в меня. Что у него мои глаза, но её улыбка. Рассказывала, как он любит собирать из старых деталей всяких роботов и часами может возиться с отвёрткой. Рассказывала, как он постоянно спрашивает про отца.

Моё сердце пропустило удар.

— Что… что ты ему говорила?

Диана опустила глаза. Её голос стал ещё тише, почти шёпотом.

— Я говорила, что его папа — герой. Что он на очень важном и секретном задании, спасает мир. И что он обязательно вернётся, когда выполнит свою работу. Он ждёт тебя, Саша. Он верит, что его отец — самый сильный и смелый. Он гордится тобой, даже не зная тебя.

Всё. Это был конец. Конец старого Александра Данилова, солдата безликой системы. Присяга, долг, приказы — всё это рассы́палось в прах перед образом шестилетнего мальчишки, который ждёт своего героя-отца. И я должен был им стать. Не для страны, которой, может, и нет больше. А для него. Я хотел что-то сказать, что-то спросить ещё, может, даже дотронуться до её руки, но не успел.

Тишину склада разорвал звук.

Тяжёлый, утробный, раскатистый грохот, от которого завибрировали металлические стеллажи. Это был не треск автоматов, не сухие щелчки винтовок. Это была длинная, яростная очередь, которую мог выдать только он. Звук, который любой военный узнает из тысячи. Звук, несущий смерть на сотни метров.

— «Браунинг», — выдохнули мы с Дианой почти одновременно.

Максим тут же подскочил, его лицо стало серьёзным и сосредоточенным. Вся его напускная расслабленность испарилась в один миг.

Вся наша личная драма, весь этот хрупкий мир, который мы только начали строить в пыльном углу склада, был сметён грубой реальностью. Там, снаружи, шёл бой. Серьёзный бой. И мы сидели почти на линии огня.

— Джинн, дрон в воздух! — скомандовал Максим, подбегая к нам с планшетом в руках. — Немедленно. Хочу видеть, что там творится.

Синтезированный голос ответил без промедления:

— Выполняю. Изображение сектора через двадцать пять секунд. Вероятность случайного попадания по нашему зданию — четыре процента. И она растёт.

Я вскочил на ноги, хватая свой карабин и проверяя патронник.

***

Двадцать пять секунд. В нашем новом мире это была вечность, за которую можно было умереть трижды. Я присел у ворот склада, выставив ствол карабина наружу, контролируя сектор. Диана заняла позицию у противоположной створки. Максим, сгорбившись над планшетом, превратился в нервный узел, центр нашей маленькой вселенной. Грохот снаружи не прекращался, он будто катался по пустым улицам, как стальной шар в кегельбане, сбивая невидимые кегли.

Наконец.

На экране появилось зернистое изображение. Камера дрона, подрагивая от ветра, показывала улицу в четырёхстах метрах от нас. Там посреди дороги стоял HMMWV. Песочный, армейский, с массивной турелью на крыше, из которой торчал ствол крупнокалиберного «Браунинга». В турели сидел стрелок в каске и бронежилете, бессистемно поливая свинцом окна жилого дома. Просто так. Потому что мог.

— Двое, — констатировал Джинн. — Один за рулём, второй за пулемётом. Классификация — «Реликты». Движутся без определённой цели, открывают огонь по любым объектам, проявляющим признаки жизни или просто привлёкшим их внимание.

— Ублюдки, — прошипела Диана. Её лицо, только что бывшее таким уязвимым, снова стало маской профессионала. Холодной и отстранённой.

Машина тронулась, медленно покатила дальше по улице. Стрелок не унимался. Он дал короткую очередь по стайке «Зависших», которые стояли у автобусной остановки. Тела посыпались на асфальт как тряпичные куклы. Ни криков, ни паники. Остальные даже не шелохнулись. Просто стояли и смотрели. Для них это было не более чем сменой картинки.

У меня внутри всё похолодело. Не от страха. От ярости и… зависти? У этих уродов была бронированная машина. Мобильная крепость. Настоящий приз в этой смертельной лотерее. На нашем «Форде» далеко не уедешь, это показал последний бой. А эта штука… эта штука могла доставить нас куда угодно. Хоть до самой Канады. Её нужно было забрать.

— Они нам нужны, — сказал я поднимаясь. — И машина, и пулемёт.

Максим поднял на меня глаза, полные ужаса от увиденного.

— Саша, ты с ума сошёл? Они же нас в решето превратят! У них «Браунинг»!

— Вот именно поэтому, — отрезал я. — У них есть, а у нас нет. Это неправильно. Джинн, их маршрут. Он циклический?

— Анализирую… Да. Они курсируют по квадрату примерно в два квадратных километра. Вероятность их возвращения в зону нашей видимости в течение пятнадцати минут — восемьдесят девять процентов. Они просто развлекаются. Тестируют свою новую власть над этим мёртвым городом.

Развлекаются. Идеально. Развлекающихся идиотов проще всего поймать на приманку. У меня в голове уже созрел план. Простой, наглый и рискованный. То, что нужно.

— Значит, так, — я подошёл к ним. — Максим, заводи «Кугу». Поедешь со мной. Диана, остаёшься здесь с карабином. Твоя задача — водитель. Как только он высунется из машины, он твой. Я беру на себя стрелка.

— Какой план? — Диана уже проверяла коллиматор на карабине и патронник. Никаких лишних вопросов.

— Мы устроим им ловушку. Сделаем вид, что бросили нашу машину с ценным грузом. Эти ребята не солдаты. Они мародёры, дорвавшиеся до большой пушки. Жадность их погубит. Мы поставим «Кугу» в том узком проезде между складами. Дверь откроем, на сиденье бросим пару бутылок бренди. Чтобы блестело на солнце. Они увидят лёгкую добычу и полезут за ней.

Максим побледнел.

— А если они просто расстреляют машину издалека?

— Не расстреляют, — уверенно сказал я. — Зачем портить трофей? Они подъедут, выйдут посмотреть. Они чувствуют себя в безопасности в своей консервной банке. Им и в голову не придёт, что кто-то посмеет на них напасть. В этом их слабость.

— Вероятность успеха твоего плана — шестьдесят два процента, — вставил Джинн. — Вероятность, что они откроют огонь на подходе — тридцать один процент. Вероятность, что вы все погибнете — семь процентов.

— Меня устраивает, — кивнул я. — Максим, за руль. Поехали ставить наживку.

Мы действовали быстро и слаженно. Я сел рядом с Максимом, и мы аккуратно вывели «Кугу» из нашего укрытия, поставив её боком в узком проулке, как я и хотел. Открыли пассажирскую дверь, бросили на сиденье две бутылки Hennessy и несколько банок тушёнки. Выглядело как брошенный в спешке автомобиль с припасами. Затем мы с Максимом перебежками вернулись на исходную. Я занял позицию за грудой ржавых бочек, откуда простреливался выход из HMMWV со стороны стрелка. Диана уже устроилась на крыше невысокого строения, превратившись в тень.

Началось ожидание.

Минуты тянулись, как резина. Сердце стучало ровно, привычно. Адреналин делал мир чётче, звуки — громче. Я слышал, как ветер гоняет пыль по асфальту. Слышал далёкий треск пулемёта. Они приближались. Я посмотрел на Максима. Он сидел рядом, сжимая в руках свой пистолет. Дрожал. Но сидел. Не сбежал. Уже неплохо.

И вот он появился. HMMWV медленно выкатился из-за угла. Остановился. Стрелок в турели лениво оглядывался. Потом его взгляд зацепился за нашу «Кугу». Он что-то крикнул водителю. Машина медленно поползла к приманке. Остановилась метрах в двадцати.

Давайте, твари. Вылезайте.

Прошла минута. Ничего. Они сидели внутри, изучая обстановку. Сердце ёкнуло. Неужели не сработало?

И тут водительская дверь открылась. Из-за руля вылез крупный мужик в камуфляже, сжимая в руках штурмовую винтовку. Он огляделся, потом махнул рукой стрелку. Тот спрыгнул с машины. Оба двинулись к «Куге», держа оружие наготове, но их походка была расслабленной, самоуверенной. Они не ждали опасности.

— Диана, — прошептал я в рацию. — Готовность.

— Готова, — так же тихо ответил её голос.

Они подошли к машине. Водитель заглянул в салон, его лицо расплылось в довольной ухмылке. Он потянулся за бутылкой.

Это был сигнал.

Выстрел Дианы прозвучал сухо, как щелчок кнута. Голова водителя дёрнулась, и он мешком рухнул на землю. Стрелок инстинктивно развернулся на звук, вскидывая винтовку. Но я был быстрее. Мой карабин уже был наведён. Я нажал на спуск дважды. Две пули вошли ему в грудь. Он выронил оружие и завалился набок.

Тишина.

Мы подождали ещё секунд тридцать. Никакого движения.

— Чисто, — констатировал я в рацию. Мы с Максимом вышли из укрытия, Диана спустилась со своей позиции. Мы медленно подошли к телам, потом к HMMWV. Двигатель всё ещё работал. Я заглянул внутрь. Пусто. Ключи в зажигании.

Мы сделали это.

Максим облегчённо выдохнул, прислонившись к тёплому капоту броневика.

— Мы… у нас получилось.

— Ещё не всё, — я обошёл машину и запрыгнул наверх, к пулемёту. Огромная, смертоносная машина. Я открыл крышку приёмника, чтобы проверить ленту. И моя радость моментально испарилась, сменившись привычным для этого мира разочарованием.

Лента была почти пуста.

Я вытащил её. Короткий огрызок патронов, который закончится после пары секунд непрерывной стрельбы.

— В чём дело? — спросила подошедшая Диана.

Я молча показал ей ленту. Она всё поняла без слов. Максим заглянул мне через плечо, и его лицо тоже вытянулось.

— Сколько там?

Я пересчитал.

— Пара десятков. Вроде бы так, — Я нервно засмеялся. — Ты знаешь, счёт патронов сейчас не самая сильная моя сторона.

Я сел за руль, уступив место стрелка Диане.

— Двадцать три патрона, Саша, — услышал я в гарнитуре. — Вот и весь наш джекпот. У нас есть крепость с самой большой в окру́ге пушкой, но стрелять из неё нечем.

Проблему с боепитанием придётся решать. И решать скоро. Но это будет потом. А сейчас у нас была новая, почти неуязвимая машина. И это уже была победа. Маленькая, но победа. Я повёл броневик к нашему складу.